Анатолий Уткин – Уинстон Черчилль (страница 101)
Черчилль не хотел, чтобы Сталин объявил войну Японии. Идену, направляющемуся в Москву он говорит: “Ввиду сильного желания Соединенных Штатов, Китая и, насколько я знаю, Австралии видеть Россию воюющей против Японии, вы должны сделать все возможное, чтобы переубедить Сталина, если он тоже отнесется к этому благоприятно”, Позднее Черчилль объяснял: “Я не желал, чтобы на него (Сталина) пало излишне тяжелое бремя, поскольку видел, как мало мы можем внести в общую борьбу”. Советский Союз нужен был Черчиллю для борьбы с Германией. В отличие от первой мировой войны, Россия, кажется, могла выстоять.
Из Москвы А.Иден передал пожелание Сталина получить западное признание довоенного статус-кво в отношении советских границ: “Сталин, я полагаю, искренне желает заключить военные соглашения, но не подпишет их до тех пор, пока мы не признаем его границы”. После довольно длительных размышлений Черчилль принял важное решение не идти навстречу Сталину в этом вопросе. Вопрос о границах, пишет он, “будет решен на мирной конференции, когда мы победим в этой войне”. Нет сомнения, что для Сталина позиция Черчилля в этом вопросе в момент, когда две трети германских войск были задействованы именно на советском фронте, породила глубокие подозрения. Они пали на уже подготовленную прежним опытом почву. Но Черчилля не беспокоили эти подозрения. С немалой долей цинизма он сообщает Эттли 20 декабря, что русские “в любом случае обязаны сражаться за свои жизни и они зависят от наших поставок”. В телеграмме Идену 20 декабря Черчилль советует “не быть грубым со Сталиным”, но и не идти на заключение каких-либо “секретных или особых пактов”. Любопытно, что в этой телеграмме Черчилль впервые делится своими мыслями о будущем устройстве в Европе. Текущая война особенно наглядно показала “уязвимость Ленинграда”, окруженного германскими войсками. “Первой целью” послевоенной мирной конференции должно быть предотвращение любого нового выступления Германии. Нужно “отделить Пруссию от Южной Германии”. Но поднимать эти вопросы пока не следует - это только сплотит немцев вокруг Гитлера.
Иден из Москвы видел обстоятельства войны в ином свете, и он настаивал на признании довоенных советских границ. Раздраженный Черчилль указал своему министру, что тот, видимо, не читал его прежних посланий. Призывы Идена “показать острый вкус искренности Англии” признанием довоенных границ неприемлемы. Одновременно с этими указаниями Черчилль послал самые цветистые поздравления Сталину в связи с днем его рождения. На банкете в Кремле Сталин демонстративно провозгласил тост за британского премьера.
В письме к Клементине Черчилль назвал неделю, проведенную на “Герцога Йорке” “самой длинной неделей со времени начала войны. Было холодно, спокойно и светло”. У него было время поразмыслить. 27 шифровальщиков постоянно приносили лежащему в постели Черчиллю телеграммы со всех концов света. На борту линкора Черчилль узнал об успехе советского контрнаступления под Москвой. “Невозможно описать мое облечение, - телеграфирует Черчилль Сталину, - с которым я узнаю о каждом новом дне удивительных побед на русском фронте. Я никогда не чувствовал себя более уверенным в итоге войны”. Иден сообщил ему, что “Сталин полностью с нами против Гитлера. Он очень доволен вашим посланием”.
“Да, мы спокойны здесь, - писала Клементина мужу 19 декабря 1941 года. - Но Гонконг находится под непосредственной угрозой, а в дальнейшем в зону опасности попадет и Сингапур? Борнео подвергся вторжению - следует Бирма? Не говоря уже об ударах, нанесенных Америке… Мой дорогой Уинстон, храни тебя бог и подвигни на хорошие планы вместе с президентом. Мы живем в ужасном мире, Европу оккупировали нацистские свиньи, а Дальний Восток - желтая японская зараза”.
Черчилль ответил супруге: “Худшее случилось с Гонконгом; хотя все знали, что это передовой пост наций обороны, мы надеялись, что укрепленный остров будет держаться несколько недель, возможно месяцев, а ныне видно, что он на грани сдачи после всего лишь двухнедельной борьбы… Мы должны ожидать суровых ударов со стороны Японии и нет смысла критикам кричать “Почему мы не были готовы?”, когда все наши силы уже задействованы. Вступление в войну Соединенных Штатов компенсирует все удары… Быть на корабле в такую погоду - словно сидеть в тюрьме с дополнительным шансом утонуть. Но возможно есть и польза в том, что я отвлекся от непосредственных дел. Следует время от времени созерцать всю разворачивающуюся картину целиком”. Черчиллю явно нравились его роль во всех этих делах, да и лежачий образ жизни устраивал его более всего. При том каждый вечер было кино, которое Черчилль считал лучшим способом избавиться от насущных забот. А главной из забот были сомнения в том, найдет ли он верный тон в контактах с Рузвельтом, сумеет ли сделать союз с США осью своей мировой политики. “Можешь себе представить, - пишет он Клементине, - как я волнуюсь, не зная, что предложат мне американцы”.
22 декабря 1941 года Черчилль высадился в Хемптон-Роуд и оттуда вылетел в Вашингтон. Позднее он вспоминал, что президент Рузвельт “махал ему рукой из машины и я с удовольствием пожал его сильную руку”. Через несколько часов второй этаж Белого дома превратился в штаб двух величайших держав Запада. Спальня Черчилля располагалась напротив кабинета Г.Гопкинса. Эти трое - Рузвельт, Черчилль и Гопкинс провели несколько дней почти не расставаясь. Персонал Белого дома видел, как Черчилль несколько раз подвозил коляску с президентом к лифту. Зато президент покорно ждал, когда Черчилль выспится после обеда.
Как уже говорилось, Черчилль боялся, что президент Рузвельт будет настаивать на первоочередности обращения к азиатскому отрезку “оси”. Взятые в отдельности английские силы были недостаточны для энергичных действий с запада против половины Европы, оккупированной Германией. Однако уже через несколько часов обсуждений Черчилль успокоился, его опасения в отношении азиатской заангажированности американцев безосновательны. Генерал Маршалл и адмирал Старк от лица американского правительства заявили, что европейский театр военных действий является “решающим”, и что “Германия - ключ к победе”. Стало ясно, что президент Рузвельт в своей глобальной стратегии исходит из той идеи, что США должны принять первостепенное участие в боевых действиях там, где в конечном счете определяется мировой расклад сил, а именно, в Европе. Победа или поражение именно Германии решали судьбу Америки - этого принципа Рузвельт придерживался твердо.
На этом этапе дискуссий (на которые Рузвельт пригласил, помимо Гопкинса, Хэлла и Уэллеса, а ряды англичан пополнили Бивербрук и Галифакс) Черчилль был в превосходной форме. За дни перехода через Атлантику он проиграл с группой своих помощников немало вариантов и теперь его красноречие покоилось на основательном знании предмета. С точки зрения английского премьера, если немцы стабилизируют советско-германский фронт, они постараются укрепить “крепость Европу”. Возможна оккупация Испании и Португалии, а также выход на северо-африканские рубежи. Следовало подумать о реакции западных союзников на такое смещение центра внимания Берлина. Черчилль предложил свой вариант действий англо-американцев на этот случай. План назывался “Джимнаст” и он предполагал высадку десанта американских войск в Марокко, в районе Касабланки.
26 декабря Черчилль выступил перед объединенной сессией сената и палаты представителей конгресса США. “Я не могу заставить себя не размышлять о том, что, будь мой отец американцем и моя мать англичанкой, а не наоборот, я, наверное, был бы среди вас. И это был бы не первый случай, когда вы слышите мой голос”. Самый большой успех выпал на фразу, обращенную к японцам: “За кого же они нас считают?” Американцам пришлось выслушать и неприятные пассажи: “Если бы мы были вместе после минувшей войны, если бы мы предприняли общие меры безопасности, это новое проклятье не светилось бы на нас”. Наступила тишина, но Черчилль имел мужество продолжать: “Пять или шесть лет назад для Соединенных Штатов и Великобритании было бы легко не проливая крови, заставить Германию разоружиться”.
Черчилль довольно много говорил об азиатском театре военных действий. “Когда мы сопоставляем ресурсы Соединенных Штатов и Британской империи с ресурсами Японии, когда мы вспоминаем о том, что Китай так долго и доблестно противостоит вторжению, и когда мы вспоминаем также о силе русских, то становится трудно соотнести японские действия с простым благоразумием и даже с обыкновенным здравым смыслом”. В конце своей речи премьер-министр коснулся проблем устройства мира после достижения победы. Он предположил, что союз сил, борющихся с державами “оси”, будет основой послевоенной стабильности. При этом “британский и американский народы ради своей собственной безопасности и ради блага всех пойдут вместе друг с другом”.
В конце этого заполненного событиями дня, ложась спать, Черчилль попытался открыть окно и острая боль пронзила его левую руку. Ничего подобного с ним ранее не было. Стандартный учебник требовал в случае с коронарной недостаточностью шестидневный отдых в кровати, и врач - сэр Чарльз Вилсон должен был это сказать. Но сообщение о сердечном приступе в такое время могло иметь для Черчилля фатальные политические последствия. “Не говорите мне, Чарльз, об отдыхе. Я не могу. Я не буду. Никто не проделает за меня эту работу. Я должен”. Лишь спустя двадцать четыре года, после опубликования мемуаров Вилсона стало известно об “ангине”, поразившей Черчилля 26 декабря 1941 года. Уже утром 27-го Черчилль обсуждал с генералом Маршаллом перспективы развития событий на Дальнем Востоке.