Анатолий Трофимов – Горячее сердце (страница 56)

Но вот, проведя несколько допросов самостоятельно и коснувшись пока только единственного еще пункта обвинения — службы Флоренского на посту министра кровавого колчаковского правительства, факта, вполне доказанного и самим подследственным не отрицаемого, Леонид начал понимать, что именно сейчас-то ни в коем случае и не следует форсировать события: похоже, Флоренский успокоился, во всяком случае, у него появилась потребность поговорить, и надо предоставить ему такую возможность. Это подсказывал Леониду здравый смысл.

Вот когда он почувствовал, что ему не хватает Белобородова, чекиста с большим опытом работы. Белобородов никогда не проявляет поспешности, ведет следствие расчетливо, вдумчиво, выверяет каждый, самый, казалось бы, незначительный шажок вперед, не полагаясь ни на чутье, ни на интуицию, однако доверяя и им в нужный момент. Только сейчас начал понимать Леонид, как был по-мальчишески наивен, удивляясь такой вот неспешности Алексея Игнатьича на допросах, его феноменальной выдержанности и внешней доброжелательности во взаимоотношениях с подследственными. И как ему самому, Леониду, надо бы настроить себя подобным образом!

Самое главное, Леонид понимал, что он легко может все испортить, если даст волю эмоциям. Однако он не мог, никак не мог подавить в себе глубокой антипатии к Флоренскому, которую тот вызывал в нем и своей внешностью, и манерой поведения, и всем жалким, подавленным видом.

«В о п р о с: Назовите лиц японской национальности, с которыми вы поддерживали отношения во время вашего пребывания в эмиграции.

О т в е т: С одним из них я познакомился еще в России в декабре восемнадцатого года. Его звали Сэйко Камиро».

Словно тяжелый камень свалился с плеч Леонида. Снова обрел он уверенность в том, что пошел по верному пути, решившись забежать вперед и проработать главный пункт обвинения.

Ну а теперь можно не спешить. Материал для доклада Ладонину есть. Превосходный материал. Фактически Флоренский признал свою связь с японской разведывательной службой: как раз вчера из Центра пришло подтверждение, что Сэйко Камиро действительно является офицером японской разведки.

— Расскажите подробнее, при каких обстоятельствах вы познакомились с Сэйко Камиро, — Леонид старался не показывать своего волнения, и это ему с трудом удавалось.

— Это произошло на одном из правительственных банкетов в Омске, — неторопливо начал рассказывать Флоренский. — Мне, помнится, представил его кто-то из министров. Помню также, что меня удивило его русское имя и отчество — Сергей Николаевич. Он объяснил, что он православного вероисповедания и даже кончил Петербургскую духовную академию. Но в Омск прибыл из Японии.

Леонид как бы нехотя вносил показания Флоренского в протокол, однако перо проворно бегало по бумаге.

— Какого рода разговор состоялся между вами и Камиро?

— Во время банкета — обычный обмен любезностями, — подумав, ответил Флоренский. — Но на другой день он явился ко мне в министерство и поинтересовался состоянием продовольственного снабжения на территории Сибири, а также экономическим состоянием Сибири, Казахстана и Дальнего Востока.

— Вы сообщили ему сведения, которыми он интересовался?

— Помнится, я сказал Камиро, что армия и население обеспечены продовольствием вплоть до нового урожая, поскольку колчаковцам удалось захватить самые хлебные районы Сибири. Что же касается вопросов экономического состояния Сибири, Казахстана и Дальнего Востока, то мне показалось, что Камиро уже достаточно осведомлен. Во всяком случае, он лишь попросил меня уточнить некоторые детали, что я и сделал.

— Кого Камиро представлял в Омске?

— Он находился в составе японской миссии, прибывшей с визитом к Колчаку. Так я понял, хотя лично мне Камиро был представлен как журналист, сотрудник одной из токийских газет.

— У вас с Камиро были в то время еще какие-либо встречи?

— Нет, в Омске мы больше не встречались. Снова встретились мы уже в Харбине. Кажется, весной двадцать второго…

— При каких обстоятельствах произошла эта новая встреча?

Флоренский приложил ладони к щекам, на минуту задумался.

— Я в то время пытался устроиться на службу в управление КВЖД и зашел домой к одному знакомому, который обещал походатайствовать за меня. В гостиной у него находился Сэйко Камиро.

— Назовите фамилию хозяина квартиры, где происходила ваша встреча с Камиро.

— Целищев. Антон Иванович Целищев.

— Чем он занимался в Харбине?

— В качестве агента торговой фирмы Кушнарева он производил закупку пушнины и зерна для экспорта. У него были связи в деловых и административных кругах Харбина, в том числе и в управлении КВЖД.

— В дальнейшем вы продолжали встречаться с Целищевым?

— Непродолжительное время: в конце двадцать второго года он скоропостижно скончался от сердечного приступа.

— Можете припомнить содержание вашего разговора с Камиро?

— Вспомнили Омск. Камиро поинтересовался моими планами на ближайшее время. Обменялись адресами. Но в основном хозяин квартиры и Камиро разговаривали друг с другом. У них были какие-то общие торговые дела. Как я понял, Камиро представлял в Харбине одну из японских торговых фирм.

— Вы и впоследствии продолжали встречаться с Камиро?

— И неоднократно, — кивнул Флоренский. — В двадцать третьем году он помог нам с женой получить визу на въезд в Японию.

— Цель вашей поездки в Японию? — быстро спросил Леонид.

— Это было наше свадебное путешествие, — ответил Флоренский.

«Стоп!» — сказал себе Леонид. Он был слишком взволнован, Надо успокоиться и хорошенько продумать каждый вопрос.

Однако не хватило выдержки, тут же задал еще один:

— Вам была знакома в Харбине особа по фамилии Жарова?

— Это моя теща, — спокойно ответил Флоренский. — Вернее сказать, бывшая теща. Между прочим, замечательная женщина, наделенная тонким художественным вкусом. В ее квартире собирались люди искусства, устраивались выставки, музыкальные вечера…

— Ее основное занятие? — Леониду показалось, что у него пропал голос: сам себя не услышал. Кашлянув, повторил вопрос.

— У Ольги Сергеевны была художественная фотография…

— Была? А что, Жаровой сейчас нет в Харбине?

— Видите ли, незадолго до моего отъезда в СССР Ольга Сергеевна говорила мне о своем твердом намерении продать фотографию и перебраться на жительство в Шанхай.

— Скажите, а в Харбине у нее кроме художественной фотографии не было еще какого-либо подобного заведения?

— Нет, не было, — ответил Флоренский и, помедлив, добавил: — Если не считать крошечного кафе в том же помещении…

Что это? Случайная удача? Или безошибочно сработала интуиция? А может быть, проявил себя копившийся по крупицам, еще не вполне осознаваемый, таившийся до поры до времени в темных глубинах подсознания профессиональный опыт? Для того чтобы этот его собственный опыт смог проявиться, Леониду недоставало до сих пор одного — самостоятельности. Ведь никогда не научишься плавать на мелком месте.

Почему же, однако, Флоренский не отрицает своего знакомства ни с Камиро, ни с Жаровой? Понял по вопросам, что нам об этом известно, и решил, признав это, скрыть что-то еще? Может быть, главное? Или готовит такой же ход конем, какой недавно пытался сделать Макаров: набив себе цену, предложить нам своя услуги? Посмотрим, посмотрим… Как, однако, ловко он повернул: с Камиро — неизбежное, обязательное знакомство, как же, положение министра обязывало! А с Жаровой вообще хитро придумал — теща, родственница… И все же — удача. Что бы там ни было, а Флоренский признал связь с японской разведкой…

Удивительное дело! Ты — тот же, каким был и час назад, и день назад. Ничто в тебе не могло так быстро перемениться. Ничто не переменилось и вокруг тебя. Перед твоими глазами тот же обшарпанный стол, затянутый в коричневую, истертую до белизны и во многих местах меченную чернильными пятнами кожу. Те же неровно, наспех побеленные стены. Тот же щелястый, с вытертой краской пол. Тот же голубой табурет посреди кабинета. То же серое, пасмурное небо за окном — третий день моросит дождь…

Но почему-то сейчас ты больше всего любишь, оказывается, пасмурную, именно дождливую погоду и тебе не надо никакого другого письменного стола, тебя устраивает именно тот, за которым ты сидишь — единственный на свете стол, который тебе удобен, за которым ты только и можешь работать с полной отдачей сил.

Даже Флоренский. Даже Флоренский перестал раздражать, перестал вызывать в тебе чувство гадливости, которое ты — чего уж теперь скрывать! — до сих пор безуспешно пытался подавить в себе, прекрасно понимая, что оно будет мешать в работе. А сейчас оно само по себе исчезло, растворилось в глубинах твоей души. Сейчас ты готов со всем вниманием и сколько угодно долго слушать исповедь этого человека. Готов терпеливо, скрупулезно, как и должно, разбираться в причинах и перипетиях его падения.

И даже Лена. Даже Лена… Нет, на личном фронте по-прежнему плохо. Вот только подумал, а в груди уже тоскливо. До боли.

Вчера вечером, придя к ней домой, чтобы пригласить в клуб строителей на концерт московских артистов, Леонид опять застал Лену в расстроенных чувствах, с припухшими от недавних слез глазами. Ни о каком концерте, конечно, и речи быть не могло. Напрасно пытался он добиться от нее хоть сколько-нибудь вразумительного ответа на единственный свой вопрос: «Ленок, ну что, что с тобой?» Лена безучастно покачивала головой и отвечала: «Ничего…» Или: «Все хорошо…» Или: «Все пройдет…»