Анатолий Трофимов – Горячее сердце (страница 55)
— Однако же никому и в голову не приходило подозревать Флоренского, пока на него не показал Макаров, — заметил Леонид.
— Так это вам минус, товарищ Пчельников! — отрезал Ладонин. — Тем более что вы уже и до этого были с ним лично знакомы.
«У меня-то подозрение было!» — с обидой на Белобородова подумал Леонид.
— Теперь все ясно? — Ладонин вышел из-за стола. — Оперативнее действовать надо, оперативнее! — И кивком отпустил Леонида.
«Считаю свой арест ничем не вызванным недоразумением. Прошу вернуть меня на производство».
Большой, взъерошенный, с выражением полнейшего отчаяния и негодования на небритом лице, Флоренский тяжело дышал и, ерзая на табурете, потирал широкими ладонями расставленные колени.
— На каком основании вы говорите о моем враждебном отношении к Советской стране? — громким, хорошо поставленным голосом, словно произнося со сцены исполненные трагизма слова, в который уже раз взывал он к Леониду. — Я никогда не относился к своей стране враждебно! Недоразумение, абсурд! Антисоветская агитация? Прямые связи с иностранной разведкой? Вербовка агентов? Да вы хоть растолкуйте мне, что такое антисоветская агитация! Что вы молчите, молодой человек? Ответьте же, наконец!
Глядя на Флоренского, Леонид думал о том, с каким достоинством и выдержкой держался на допросах Макаров. А этот… И все же как-то надо его успокоить, привести в нормальное состояние, иначе просто невозможно будет вести допрос.
— Мы с вами здесь находимся как раз для того, чтобы установить истину и выявить все недоразумения, если они имеют место…
Растопырив пальцы, Флоренский потряс в воздухе руками:
— Все ваши обвинения в мой адрес — сплошное недоразумение! Я лишь в одном признаю себя виновным, а именно в том, что служил министром в правительстве Колчака, и считаю себя морально ответственным за все злодеяния этого правительства. Хотя личного участия в этих злодеяниях я не принимал, — внезапно он обмяк и некоторое время сидел съежившись и потирая дрожащие, как от холода, руки.
«В о п р о с: Находясь в Омске в начале лета 1918 г., вы принимали участие в совершенном там контрреволюционном перевороте?
О т в е т: В контрреволюционном перевороте — ни в Омске, ни где-либо еще — я никакого участия не принимал.
В о п р о с: Все ли члены продовольственного комитета, в котором вы служили, сотрудничали после контрреволюционного переворота в так называемом Временном Сибирском правительстве?
О т в е т: Часть сотрудников комитета эвакуировалась на пароходе:
В о п р о с: Почему же вы решили остаться в Омске?
О т в е т: Я ничего не знал ни о готовящемся контрреволюционном перевороте, ни о начавшейся эвакуации. Я вообще мало контактировал с местными властями. В основном в то время я проталкивал эшелоны с продовольствием и занимался личными делами.
В о п р о с: Какой характер носили эти ваши личные дела?»
Флоренский грустно покачал головой и заговорил, глядя на окно:
— Я мог бы рассказать вам романтическую историю любви молодого, подающего надежды чиновника к красивой, своенравной замужней женщине старше его лет на пять, но… Боюсь, вам это будет совсем неинтересно слушать…
— Да, лучше не отвлекаться от главного, — согласился Леонид и задал следующий вопрос: — Итак, вы добровольно вошли в так называемое Временное Сибирское правительство?
— Пожалуй, добровольно, — Флоренский безразлично пожал плечами.
— Так же, как позднее стали министром в колчаковском правительстве?
— Я не задумывался в то время о последствиях, — сказал Флоренский. — Истинная суть колчаковщины мне открылась не сразу..
— Уточните, какие конкретно функции были возложены на Министерство продовольствия, которое вы возглавляли.
— Мое министерство ведало вопросами снабжения населения и армии продовольствием и промышленными товарами, — подумав, Флоренский уточнил: — Впрочем, снабжение населения промышленными товарами не производилось из-за полного отсутствия таковых.
— Тем не менее колчаковскую-то армию вы ими снабжали?
— Формально снабжение армии обмундированием находилось в ведении моего министерства, но фактически его поставляли союзники. Мои усилия сводились главным образом к тому, чтобы поступающее на склады и подлежащее отправке продовольствие как можно меньше разворовывалось железнодорожниками, а также сотрудниками моего собственного министерского аппарата. Должен заметить, что в Омске в то время воровство в подкупы день ото дня принимали все большие размеры. Мне рассказывали, что даже самому министру путей сообщения пришлось однажды дать крупную взятку железнодорожникам, чтобы те пропустили его вагон…
— Лично же вы, согласно вашим словам, прилагали усилия к тому, чтобы предназначавшееся для колчаковской армии продовольствие как можно меньше разворовывалось?
— Как министр продовольствия, я просто обязан был этим заниматься. Другое дело, что результат моих усилий часто оказывался либо равным нулю, либо даже со знаком минус. Продовольствие все равно уходило на сторону, а в итоге я выглядел главным виновником массового его воровства. Если хотите, то и главным вором. Я был одной из самых одиозных фигур в правительстве. Ничто так не волнует обывательские массы, да и не только, пожалуй, обывательские, как перебои в снабжении продуктами питания. Все взоры в таких случаях неизменно обращаются на главное ответственное лицо…
— При каких обстоятельствах вы ушли с поста министра?
— Мною была закуплена большая партия китайского чая. Поскольку деньги в ту пору катастрофически обесценивались, пришлось переплатить что-то около миллиона рублей. И меня обвинили в присвоении этой суммы. Дело было передано в суд, и я тут же подал в отставку. Незадолго перед тем у меня состоялся приватный разговор с председателем Совета министров Вологодским. Я высказал ему свое отрицательное отношение к политике репрессий и открытого грабежа мирного населения, которую проводило его правительство. Помнится, я обращался по этому поводу и письменно в Совет министров. Только не поймите, ради бога, что я пытаюсь принять позу борца против кровавого режима. Увы, ни в то время, ни позднее я не помышлял о какой бы то ни было борьбе. Я работник, а не борец. Возможно, и министром был никудышным. Самое большее, на что я отважился, — это высказать в достаточно корректной форме свое личное мнение о происходящем. Однако и этого, видимо, хватило для того, чтобы оказаться в правительстве нежелательной персоной.
— Вы полагаете, что эпизод с закупкой чая был лишь формальным поводом для вашей отставки?
— Не сомневаюсь! — энергично заверил Леонида Флоренский и тут же сник: — К сожалению, доказать это я ничем не могу…
— Вам удалось избежать суда?
— Да, мир не без добрых людей.
— Уточните.
— Женщина, о которой я ранее уже упоминал, дала мне паспорт своего незадолго перед тем умершего супруга. С этим паспортом я выехал в Иркутск и под чужой фамилией устроился работать в железнодорожное депо.
— Но ведь и после восстановления в Иркутске Советской власти вы продолжали оставаться на нелегальном положении?
Флоренский обхватил колени сцепленными руками и некоторое время сидел сгорбившись, уставясь задумчивым взглядом в пол перед собой. Леонид терпеливо ждал, вытирая перо промокашкой.
— Я боялся, — со вздохом обронил наконец Флоренский. — Я боялся, что меня арестуют и станут судить как бывшего колчаковского министра. Сначала по городу ходили на этот счет всевозможные слухи, назывались фамилии уже арестованных министров, а затем были расклеены списки лиц, которые подлежали немедленному аресту. В этих списках была и моя фамилия… Как-то увидел толпу возле афишной тумбы. Полюбопытствовал. Списки. С приметами. Я невольно отпрянул назад, но тут меня за рукав ухватил какой-то солдат и радостно этак спрашивает: «Как здоровьице, Владимир Степаныч? А я вас не сразу признал!..» Я рывком освободил свой рукав и опрометью кинулся прочь. Помню пробившееся сквозь панический страх удивление: почему же солдат не гонится за мной, почему не организует преследования? И тогда, отдышавшись и успокоившись, я вспомнил его. Звали его Федором, он был из чувашей. Когда в шестнадцатом году я приезжал навестить родителей, этот Федор нанимался к ним косить сено. Семья была у них большая, человек десять детей, без отца. Бедность ужасающая. Впрочем, многие чувашские семьи жили не лучше…
Опять разговор ушел в сторону. Леонид нервничал. Сегодня он должен был докладывать Ладонину о ходе следствия по делу Флоренского, однако ничего нового пока не выявилось.
Первое время он даже доволен был, что рядом нет Белобородова: теперь-то, думалось, он сумеет повести следствие так, как подскажет ему собственное разумение и какой-никакой, а тоже собственный опыт. При всем уважении к Белобородову он не во всем был с ним согласен. Леониду казалось, что в случае с Макаровым он сумел бы добиться тех же результатов за более короткий срок. К тому же дело Флоренского много проще макаровского: здесь требовалось лишь подтверждение или, выражаясь профессиональным языком, документирование уже известных фактов враждебной деятельности подследственного. Только лишь подтверждение. Тут не надо строить никаких догадок.
Даже решительный отказ Флоренского признать свою виновность не очень-то смутил Леонида. Главные свои надежды он возлагал на очную ставку Флоренского с Макаровым.