Анатолий Спирин – Вездесущий (страница 3)

Из-за некомпетентности критиков и своих коллег по искусству Андрей понёс первые финансовые убытки. Ему поступило предложение выставить свои рисунки в городской картинной галерее, но то, что с ним случилось, порушило все планы. Свои рисунки он не успел забрать из зала союза художников, и судьба их ему неизвестна.

Тяжёлые мысли унесли его в прошлое… Сюжеты, не дающие покоя, замелькали в хронологическом порядке, ставя всё на свои места. Он совершенно по-новому осмыслил всю свою жизнь, все поступки, что совершал когда-то. Ему стало не по себе оттого, что большую часть жизни он прожил впустую, отдаваясь сиюминутным слабостям. Почти вся она отдана удовлетворению своих потребностей и амбиций. И только часть её посвящена познанию мира – его видимой, реальной поверхности, без особого анализа, глубинного понимания самой жизни. Сейчас все его ошибки проступали так явно и с таким полным анализом, что не оставляли сомнений: мозг человека почти мёртв, и его включение находится в глубинах подсознания. Сильнейшая травма сместила приоритеты и каким-то образом включила незадействованные резервы мозга. Андрей с каждой минутой чувствовал, что он уходит из этого измерения в другое, совершенно неизвестное человечеству. Оно пугало и в то же время притягивало. Ведь это ощущение давало полную власть над собой, а возможно, в какой-то степени и над окружающим его миром.

Восстановление организма происходило всё увереннее и быстрее; тело становилось совершенно ровным, мышечные волокна наливались силой; кожа, нежная, чистая и эластичная, покрывала уже почти всё его тело. Только лицо оставалось нетронутым. «Что же ты так боишься, Андрей?» – думал он про себя. «Ведь ты художник и сможешь воссоздать свой образ таким, каким он был раньше». Но решиться на «реставрацию» своего лица он ещё не мог.

Подтверждение чудес

Поверить в новую реальность,

Принять сознанья мощный бред

И мозга жизни уникальность,

Узрев надежды малый свет.

В палату стремительно вошла дежурная сестра – женщина средних лет. Включив свет, подошла к Андрею. Лицо её было сосредоточенным и грустным. Она скользнула быстрым взглядом по бинтам и тихо прошептала:

– Боже ты мой, сколько же ты здесь будешь лежать без движения? Пролежни уже всё тело покрыли! Сейчас я тебя разбинтую, пока никого нет. Протру твои раны. Больше месяца без нормальной пищи, а какой тяжёлый! Сейчас я Полину позову, и мы с ней сделаем всё как надо. Потерпи, родной, я быстро.

Она вышла из палаты. Андрей вновь остался один на один со своим одиночеством. «Сейчас он узнает, что с ним происходит… Явь всё это или просто галлюцинации повреждённого мозга?»

Сестра вошла с полной женщиной – это и была Полина. Вооружившись ножницами, они сосредоточенно приступили к работе. Андрей чувствовал их прикосновения. Вот ножницы разрезали бинт до самого колена, и никакой реакции со стороны женщин. Андрей разочарованно подумал: «Калека несчастный, размечтался: новые возможности, умение владеть собой, своим разумом и телом… Все надежды рушатся. Проклятый мозг роняет в сознание фантастические видения и образы, заменяя сущность происходящего. Не слишком ли всё реально? Если всё это галлюцинации, подменяющие действительность, так пусть хоть они останутся взамен мёртвой неподвижности и безысходности. Врачи дали своё заключение, и ничего уже не изменить. Кому нужен человек, весь изрезанный осколками, с отключённой нервной системой, неспособной помочь себе шевельнуть даже пальцем?»

– Полина, ты чего стоишь? Давай помогай. Вот так. Только осторожней – у него на этой голени был открытый перелом кости. Я в тот день дежурила и не забуду тот страшный момент, когда его привезли – сердце кровью обливалось от одного его вида – весь в крови, рваный, не поймёшь, где чего. Его мальчишки на пустыре нашли. Говорят, какие-то серьёзные разборки там были. Кроме него два трупа невдалеке от сгоревшей машины обнаружили. По ним на группировку серьёзную вышли. Ребятки те ничем не гнушались – за ними целая гора трупов. Полные отморозки.

– Всё-то ты, Татьяна, знаешь! И откуда только информацию такую черпаешь?

– Ой, Полина! Что это такое? – удивлённо вскрикнула Татьяна.

– Где? – испуганно спросила она и выпустила ногу Андрея.

– Ворона! Ты что делаешь? – это тебе не ящик с гвоздями, а хрупкие человеческие конечности. Привыкла на складе мешки ворочать, а здесь нужна сноровка и нежность. Поняла?

– Да что ты на меня кричишь!? Сама меня испугала, я же и виноватая осталась. Что произошло-то?

Андрей замер, остановив своё дыхание. Он чувствовал, как перехватило горло. Смотрел в недоумённые глаза сестры. «Что её так удивило и испугало одновременно?»

– Полина, посмотри на ногу, ты чего-нибудь на ней видишь или нет?

– А что я должна видеть, по-твоему? Нога как нога – даже симпатичная.

– Вот то-то и оно, что ты ничего не видишь, а на этом месте раньше кость выпирала, а когда всё срослось – шрам рваный остался – нога-то на коже болталась. Поняла?

– Поняла, чего ж орать-то? Молодцы, хорошо операцию провели, а шрам рассосался. Всего и дел-то.

Работа остановилась, а Андрей ликовал. «Это не мираж и не галлюцинации – у него всё получилось, значит, всё это возможно». Он готов был прыгать от радости, но тело так и оставалось недвижимым. «Почему он не может приказать себе встать?» Пока для него это было неразрешимой загадкой.

– Этот шрам что, за двое суток рассосался? Ну что ж, посмотрим, что у нас там дальше, и она с удвоенной энергией принялась разрезать бинты. Полина усердно помогала Татьяне, ворочая непослушное тело Андрея. Вскоре все бинты на теле, кроме лица, были сняты. Удивлению Татьяны не было предела. Полина смотрела на неё, как на сумасшедшую. Наконец изрекла несмело, казалось ей, умную мысль:

– Да ты, Танюша, может, не того раздеваешь? А твой клиент давно уж на кладбище обитает. А?

– Замолчи, типун тебе на язык! Я что, свою работу не узнаю? Кроме меня, никто перевязку так не сделает. Поняла?

– Поняла. Чего ж ты так возмущаешься? Парень выздоравливает, и слава Богу. Лицо ему открой, оно-то, наверное, не изменилось.

– Евгений Александрович запретил к лицу прикасаться. – Он же у нас художник! Всё думает, как бы хоть немного исправить страшные шрамы. – Сегодня к операции должен приступить.

У Андрея холодок пробежал по спине. «Что, сегодня его должны кромсать? У кого-то появилось желание изменить его изуродованное лицо? Но он-то этого не хочет и не позволит больше прикасаться скальпелем к своему телу. Не позволит, как же! Кто интересно им запретит, не он ли, с его состоянием? Они же не знают, что он всё чувствует и видит. Как дать им знать об этом?»

Полина ткнула Татьяну в бок.

– Давай разбинтовывай парню голову – пусть кожа отдохнёт.

«Вот толстуха, лезет не в свои дела. Ей бы гири тягать на помосте, а она со своим торсом в сёстры милосердия подалась. Больных-то покалечит. Да что ж я так зло про неё? Душа у неё добрая, отзывчивая, всем поможет – никому не отказывает».

Андрей понять не мог, «что это тётка о таких вещах вслух рассуждает? А Полина – ноль эмоций, будто и не слышит. Ан нет, вот и она что-то залепетала каким-то глубоким грудным голосом, совершенно непохожим на её густой баритон». Этот голос исходил ниоткуда, он был везде. Андрей присмотрелся и обомлел – Полина совершенно не раскрывала рта. «Что же получается? Он, Андрей, умеет не читать мысли, а слышать их, как произносимую речь, только изменённую в своей тональности. Очень и очень привлекательная способность», – подумал он.

Татьяна повернулась к Полине и произнесла наигранно смело:

– А наплевать мне на запреты Евгения Александровича, да и на него, ворчуна старого. Ну что, снимаем с лица повязку? Уж больно жалко парня, пусть немного отдохнёт, а то всё замотанный лежит, как мумия. Только ты не пугайся. Хорошо?

Полина кивнула головой и приготовилась смотреть на обещанные страхи. Ей не верилось, что лицо этого человека изуродовано до такой степени, что смотреть невозможно. Если бы Татьяна не открывала эти страшные раны, стянутые глубокими шрамами, постепенно, с медленной осторожностью, а дала бы Полине неожиданно взглянуть на полностью открытое лицо, то она, наверное, упала бы в обморок. Полина только и различила среди этого рваного месива чуть приоткрытые веки с длинными чёрными ресницами и искажённый рот, открывающий белые ровные зубы.

– О боже! – Она прикрыла ладонью свои пухлые губы крупного рта и смотрела на Андрея изумлённо-растерянными глазами. – Как же он жить-то будет с таким лицом?

– Евгений Александрович обещал, что лицо будет довольно приличное. Часами у компьютера просиживает. Мать все фотографии ему принесла, чтоб он представлял лицо в объёме. Вот он и колдует уже неделю. Вчера сообщил, что готов к операции и не намерен её откладывать. – Татьяна поёжилась, показывая на мурашки, выступившие на теле больного. – Полин, ты не замечаешь, что здесь прохладно? Принеси-ка молодому человеку одеяло – замёрз, поди, и сказать об этом не может, бедняга.

Андрей с благодарностью отметил: «Наконец-то хоть один человек догадался, что он чертовски озяб». Татьяна наклонилась к Андрею, протирая его тело ваткой, смоченной прохладной жидкостью, приговаривала:

– Потерпи, милок, сейчас Полина принесёт одеяло, мы укроем твоё озябшее тело, и ты согреешься. Да ты посмотри, весь гусиной кожей покрылся. Ну точно, на поправку пошёл. Она стала растирать его тело лёгким поглаживанием своих рук. Приятное тепло растеклось по телу Андрея, и он подумал: «Странное дело – совершенно чужой человек заботится о нём, как о родном сыне». Он всматривался в её лицо, и ему казалось, что они знакомы уже сто лет. Только две большие родинки величиной с горошину в уголке рта казались ему неприятными и чужими. Непроизвольно он коснулся их. Женщина вздрогнула и приложила ладошку к уголку своего рта. Ей показалось, что чем-то её слегка укололи. Не обнаружив на прежнем месте своих родинок, она тихо вскрикнула, быстро достала из кармана зеркальце и пристально посмотрела на своё отражение. Родинок словно никогда не было. Она резко развернулась и бросилась обнимать вошедшую Полину.