Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 7)
«Дорогая Марина! Сейчас уже глубокая ночь, а утром мне с восьми часов заступать на вахту. Я наконец дождался «Тавриды» и пишу тебе в своей каюте, вернее в своем кубрике. Нас здесь четверо в этом кубрике под полубаком. Все ребята сегодня ушли в город, отдыхают, и я сижу один, и никто не мешает мне побыть с тобой. Пароходик небольшой и старый. Ты, конечно, пришла бы в ужас, увидев его внешний вид. Что ж, я бы не стал тебя упрекать за это. Я и сам поначалу упал духом, увидев его обшарпанные борта и грязь на палубе. А теперь я вроде привык, да и не годится охаивать свое судно.
Поднялся я в первый раз на борт, спрашиваю у вахтенного матроса, как пройти к капитану. А тот документы требует! Чувствуешь, служба как налажена? Ну, предъявил я ему свое направление, вахтенный вызвал боцмана, тот провел меня к старпому.
Вхожу я с боцманом в каюту и вижу — сидит в кресле такой кругленький усатый грузин и что-то быстро пишет.
«Здравствуйте», — сказал я. Тогда он повернулся, взглянул на меня, встал, пожал мне руку и пригласил сесть. Боцман доложил, кто я и зачем пришел. Старпом кивнул и сказал:
«Меня зовут Илья Иванович, фамилия Долидзев. — Он покрутил свой ус, усмехнулся и добавил: — Не Долидзе, а именно Долидзев. Так сказать, и по существу, и по форме обрусевший грузин. Правильно я говорю, боцман?»
«Вполне», — солидно подтвердил боцман.
«Ну-с, будем считать, познакомились. Остальное прояснится в работе. Главным начальником для вас сейчас будет боцман. Вот и действуйте. Будут вопросы — заходите».
Потом боцман привел меня в кубрик и показал койку и рундук.
«Вот это твое место. Остальное — завтра», — сказал боцман и ушел.
До капитана даже и не допустили. Это мне, между прочим, нравится. Значит, есть порядок на судне!
Эх, Марина, ты не можешь себе представить, как это приятно после дней неопределенности и одиночества! Я прямо ожил сегодня — теперь знаю свое место, свою службу, у меня есть свое судно, есть капитан, старпом, есть, наконец, боцман — вон сколько начальников надо мной!
…Если бы знать, что и ты хоть изредка думаешь обо мне, вспоминаешь…»
МАТРОССКИЕ ВАХТЫ
К капитану судна Тимофея позвали в полдень, сразу после того, как он сменился с вахты у трапа. Каюта капитана находилась в средней надстройке, под штурманской рубкой. Она была небольшая, эта каюта: кабинет и приемная с овальным столом и шестью привинченными к полу креслами, за шторкой — спальня; над письменным столом нависал круглый циферблат гирокомпаса, а еще выше на стене висел старинный большой барометр.
Костлявое, длинное лицо капитана было бесстрастным и неподвижным. Густые черные брови почти срослись на переносице и широкими крутыми дугами расходились к вискам. Тонкий с горбинкой нос разделял глубоко посаженные цепкие глаза.
Он медленно стал ходить по каюте. Четыре шага вперед, четыре шага назад… Руки держит сцепленными за спиной. На правом нагрудном кармане — значок капитана дальнего плавания.
Тимофей поежился: почему он молчит?
— Итак, — неожиданно заговорил глуховатым баском капитан, — вы закончили мореходное училище.
— Так точно, — привстал Тимофей, но капитан попросил его сидеть.
— Мне известно, — продолжал капитан, — что у вас не хватает трех месяцев до практического диплома штурмана. — Капитан присел за стол рядом с Тимофеем. — Не испугались судна?
Тимофей пожал плечами:
— Судно как судно. Вы плаваете, значит, и мне можно.
Капитан вздернул брови.
— Как, как? Значит, и вам можно? — Он засмеялся. — А что, верно, пожалуй. Не возражаете, если я попрошу старпома назначить вас на вахту второго помощника? Вахта трудная, и там нужны опытные люди.
— Я согласен, — коротко ответил Тимофей.
Перед отходом в рейс Тимофея перевели в двухместную каюту на полуюте, где жили матросы первого класса. Соседом оказался напарник по вахте. «Чекмарев», — назвал он себя, знакомясь. Разбитной и находчивый парень, пришедший на пароход после увольнения в запас из военно-морского флота, он сразу перешел с Тимофеем на «ты».
— Ты давно на этом судне работаешь? — спросил Тимофей.
Чекмарев кивнул:
— Понял вопрос. Отвечаю: давно, шестой месяц. С боцманом лажу, со вторым помощником капитана, с которым, кстати, нам с тобой вместе морские вахты стоять, увы, не лажу и отношусь к нему скептически! Мелкий он человек, по-моему. Я и сам люблю выпить, когда есть время, но товарищ второй помощник, кажется, сделал себе из этого занятия культ и ничего другого для него не существует в жизни. А это уж не мужчина, а… — Чекмарев махнул безнадежно рукой. — Впрочем, сам во всем разберешься. Зато батя у нас — мужчина что надо. Строг, это верно, ой как строг! Но иначе нельзя. Флот есть флот, и держится он дисциплиной. Верно я говорю? Ну так вот, у нашего Крокодила не побалуешься. Службу знает и за малейшее нарушение способен содрать с человека кожу живьем. Если же служишь исправно, честно и благородно, — видит и отмечает. А я еще на военно-морском флоте привык к порядку, так что меня это не тяготит. Ну как, исчерпывающий ответ?
— Исчерпывающий. Спасибо. Признаться, мне старик понравился. Еще когда вы швартовались к стенке, я заметил, что порядок есть на судне, рука хозяина чувствуется.
— Это точно, хозяин есть, — охотно подтвердил Чекмарев.
…В полночь Тимофей с Чекмаревым поднялись на мостик заступать на ходовую вахту. Пароход давно уже вышел из залива и теперь удалялся от берегов. Море было спокойным, небольшие волны неслышно катились из океана и плавно покачивали «Тавриду». Легкий ветерок посвистывал в снастях. Ночь была светлая. Горизонт полыхал красным заревом, и навстречу этому зареву неторопливо двигалась «Таврида».
На подветренном крыле мостика виднелась высокая фигура капитана. В фуражке и наглухо застегнутой шинели он стоял в одиночестве на открытом мостике и курил папиросу.
На полубаке пробило четыре склянки. По трапу бегом поднялся на мостик мужчина в шапке и стеганой фуфайке и, вбежав в рулевую рубку, неслышно притворил за собой дверь.
— Уф, кажись, проскочил! Опять Крокодил торчит на мостике. Что ему не спится? Ты, братец, извини меня, что опоздал.
— Ладно, — коротко ответил третий помощник капитана, — меняй матроса на руле.
Второй помощник увидел Тимофея.
— Это что же, опять новенький у меня? Вот Крокодил — все время тасует мою вахту! А потом кричит, службы требует… ты хоть море-то видел когда, матросик? — обратился он к Тимофею.
Тимофей сдержал себя и сказал:
— Попрошу вас, товарищ второй помощник, обращаться ко мне на «вы». Мы не так близко знакомы. Что же касается моря — да, видел, и неоднократно.
Второй помощник махнул рукой.
— А-а, брось трепаться! Становись на руль и слушай мои команды. Что за времена пошли — с каждым надо выяснять отношения!
— Я еще раз прошу вас обращаться ко мне на «вы», — вспылил Тимофей.
— Тю-тю-тю… Их благородие обиделись… Ну ладно, ладно, беру свои слова обратно. Я вижу, вы шуток не понимаете. Прошу вас держать курс поточнее.
— Курс сдал триста сорок, — четко проговорил матрос, уступая место у руля Тимофею.
— Курс принял триста сорок, — четко произнес и Тимофей, беря в руки теплые рукоятки штурвала.
— Ловко ты его поставил на место, — прошептал сзади Чекмарев. — Теперь он у нас будет шелковым. Так и надо, молодец!
Тимофей не ответил. Да и вряд ли он разобрал смысл чекмаревских слов — все его внимание было поглощено компасом. Он должен теперь доказать, что способен держать судно точно по курсу, без рысканий, «как по ниточке».
Вот картушка гирокомпаса чуть колыхнулась и едва заметно поползла влево. Но Тимофей уже уловил ее движение и крутнул штурвал тоже влево. Картушка замерла. Тимофей тут же отвел штурвал в исходное положение и приготовился «одерживать». Главное, «почувствовать» судно, почувствовать руль — и тогда все в порядке, тогда судно будет послушным…
В рулевую рубку вошел капитан, молча прошагал в штурманскую и, пригласив туда вахтенного помощника, закрыл дверь. Сквозь переборку глухо донеслось басовитое гудение голоса капитана, затем послышался тенорок второго помощника.
Чекмарев повернулся от окна к Тимофею и прошептал:
— Воспитывает батя нашего… Ух, и поддает!
Дверь в штурманскую открылась, капитан вышел из рубки и спустился по трапу на палубу.
Спустя некоторое время в рулевой появился второй помощник. Он нервно, частыми затяжками докуривал папиросу и вдруг заорал на Чекмарева:
— Вахтенный! Почему торчите в рубке? Где ваше место? Почему вперед не смотрите? Марш сейчас же на крыло! Пораспускались, черт побери, никакого порядка нет на вахте!
Чекмарев опасливо покосился на штурмана и быстро выскользнул из рубки.
Второй помощник стал у центрального окна рулевой рубки, долго молча всматривался вперед и вдруг опять заорал:
— На руле! Вы что там, спите? Не видите разве, как влево рыскнули? Точнее держать курс!
Тимофей вспыхнул. Но он хорошо усвоил правило: рулевой не имеет права отвлекаться на разговоры или споры, он может лишь четко повторить команду.
— Есть точнее держать курс! — ответил он и надолго замолчал.
Но от обиды на несправедливый окрик штурмана он обозлился, движения его стали резче, судно вдруг стало хуже слушаться руля, и вахтенный помощник все чаще и чаще покрикивал на рулевого, а потом приказал Чекмареву сменить Тимофея на руле. Большей обиды штурман придумать не мог. Он стоял на крыле мостика, смотрел вперед, но ничего не видел. В голове рождались грандиозные планы мести.