Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 6)
— Возможно, — неохотно протянула она и добавила: — Впрочем, из нашего института только в две области и направляют да еще в Мурманск иногда…
Сердце Тимофея гулко стукнуло в груди раз, другой, третий… И он торопливо прикурил новую папиросу. Черт, руки дрожат, как с похмелья…
— Я вас не задерживаю? — неуклюже спросил он.
Марина взглянула на часы и поднялась.
— Да, мне уже надо идти. Спасибо вам. — Она протянула Тимофею руку и ушла.
Невеста Алешки Фурсова! Черт, а ты рядом ходил и не видел?
МАТРОС С «ТАВРИДЫ»
«Здравствуй, Марина. Не удивляйся, что я говорю тебе «ты».
Мне кажется, я так давно и близко тебя знаю, что «вы» застревает у меня в горле и звучит фальшиво. Я пишу тебе письмо, хотя и знаю, что оно никуда не будет отправлено. Но я так мало виделся с тобой и столь многого не смог тебе рассказать…
Мне бы хотелось писать тебе письма каждый день и складывать их одно за другим в папку. Мог бы получиться дневник, и как бы мне хотелось верить, что ты когда-нибудь прочтешь его!
Ты, помнишь, сказала: «Пусть это будет нашей тайной». Так вот, я теперь богаче тебя — у меня целых две тайны: одна наша с тобой, и вторая — эти письма — только моя тайна. Ты о ней не знаешь и никогда не узнаешь…
Вчера я приехал в Мурманск. Что рассказать тебе, милая Марина, об этом заполярном городе? Представь, что ты стоишь лицом к северу. Слева от тебя незамерзающий залив, а поскольку здесь еще морозы, над заливом стоит туман, как говорят — «залив парит». Справа — заснеженные сопки, а по склонам сопок сбегают к заливу сотни и сотни домов.
За восемь лет после войны город отстроился заново. Говорят, немцы бомбили Мурманск день и ночь и сожгли почти весь город. Представляешь, каково тут было? А теперь следов войны и не видно.
Внизу, у залива, дома большие, высокие, каменные, но чем выше в сопки, тем дома мельче, деревянные. А вообще — красиво это скопище домов снизу, от залива: все сопки в огоньках, целое море мерцающих огней. Двести тысяч жителей… Но мне не хватает среди этих двухсот тысяч одной-единственной. Стоило увидеть тебя на выпускном вечере, стоило взглянуть в твои умные и добрые глаза — и я прозрел себе на беду. И потом тот вечеру в парке, ты помнишь? Ты ведь все тогда поняла. Но ты не рассердилась на меня, спасибо тебе за это…
Ну, вот и кончаю я свое коротенькое первое письмо к тебе. Сейчас я прилягу на великолепный, бесконечно длинный дубовый стол, широкий стол, намертво привинченный к полу в буфете управления пароходства. Гостиниц для нас здесь не заказывали, хорошо еще, дежурный по пароходству разрешил устроиться на ночь здесь на столе. Что ж, не привыкать. Главное, тепло и сухо. До завтра, да?
Начальник отдела кадров хмуро проглядел документы Тимофея и отложил в сторону.
— Садитесь.
Тимофей сел.
Начальник отдела кадров закурил, попыхтел дымом.
— Диплом у тебя есть, а стажа нет. Что будем делать? Придется матросом посылать. — Начальник внимательно уставился на Тимофея.
— Я готов и матросом, — безучастно ответил Тимофей.
— Понятно, — сказал начальник. — Деться тебе все равно некуда. Матросом первого класса сможешь?
— Думаю, смогу, — пожал плечами Тимофей.
— А не сможешь, там научат, — отрезал начальник. — Выплаваешь срок положенный — приходи, с дипломом не будем матросом держать, пошлем штурманом.
— Хорошо, — кивнул Тимофей.
— Вот тебе направление на плавобщежитие «Сосновец», поживешь дня три.
— Спасибо.
«Милая Марина! Вот и опять я могу поговорить с тобой, на этот раз вполне спокойно, без помех. У меня своя собственная каюта на плавобщежитии — это старый пароход, списанный из флота и приспособленный под временное жилье, — чистая постель, занавесочки на иллюминаторе, стол и даже кресло. Я через три дня перейду на свой пароход — он сейчас в рейсе — матросом первого класса. Да, милая Марина, всего лишь матросом. Не хватает практического стажа матросской работы. Увы мне! И матросом, и в каботаж! Скажи своему Фурсову, пусть он потешит свое сердце. Только ты не жалей меня, не надо.
Мой пароход называется «Таврида». Это небольшой грузовоз, ходит по регулярной каботажной линии, возит руду четыре раза в месяц. И знай, милая Марина, теперь на «Тавриде» появится один такой матрос, который будет писать тебе письма и рассказывать в них все о своей жизни, и спрашивать твоего совета, и будет вздыхать он, этот матросик, и будет иногда тихо сходить с ума от тоски по тебе, и будет увещевать себя, и ругать, и одергивать… А вчера я, между прочим, «до востребования» получил открытку. От кого, знаешь? Да, ты угадала. Именно он, твой нынешний муж, любезно известил меня о вашей свадьбе и о том, что он получил назначение на теплоход «Россошь» третьим помощником капитана и уходит через неделю в дальний рейс, а именно в Бразилию за грузом кофе. Боже мой, Бразилия, кофе, бананы, танго — слова-то какие! Музыка! Я пожелал ему телеграммой попутного ветра. Он хотел уязвить меня, каботажника. А не знает он того, что мне сейчас совершенно на все наплевать. Ты стала женой Алешки… Что ж, желаю тебе, как говорится, счастья в этом браке. Ой, нет, не буду обманывать себя — не желаю я, не хочу, чтобы ты была счастлива с кем-то другим. Слышишь? Не хочу!.. Как тут не завыть от тоски? Но я упрямый, и потому — до свидания, любимая моя, я продолжу это письмо завтра, ладно? Целую тебя».
Залив парил. Мороз выгонял теплоту из вод Гольфстрима, и залив стыл, укутываясь густыми клубами белесого тумана. Ветра не было, и туман «рос в гору» — все выше и выше поднималась стена его над заливом, заползая на причалы, поглощая в своей расплывчатой серой темноте подъемные краны, палы, склады…
Туман… Извечный злейший враг моряков… Он ослепляет корабль и вселяет в сердца мореплавателей тревогу, неуверенность, сомнение. Он обостряет слух, напрягает до предела нервы вахтенных штурманов и матросов; он заставляет капитанов сутками не спускаться с мостика; он вынуждает снижать ход, то и дело давать тоскливые гудки; он может заставить стать на якорь и стоять сутки, двое суток, до тех пор, пока не улучшится видимость. Радиолокатор вещь отличная. Но, если туман наваливается на пароход, когда тот идет узким, извилистым заливом и до скалистых берегов от изломанного фарватера 150—200 метров, не миновать якорной стоянки. И стоит судно, стоит, трезвонит его рында, а время идет, а план не выполняется… Скидок на туман делать не принято. И придется потом наверстывать потерянные часы и сутки, сокращая стоянки в портах, беря на борт дополнительный груз сверх всякой нормы и форсируя скорость на переходах в море…
Длинь-длинь-длинь, длинь-длинь! — доносился из мрака тонкий голос судовой рынды.
Дон-дон! Дон-дон! — бухал колокол на углу причала.
Туманные голоса залива. Колокола и рынды… Тоскливый плач туманной сирены чуть слышался с противоположного берега…
И ни одного человека не видно вокруг.
Тимофей медленно брел по причалу, пока не наткнулся на маленький деревянный домик с ярко освещенными окнами. Он открыл дверь и вошел внутрь. Длинный коридор. Он толкнул дверь с табличкой «Диспетчер». В маленьком комнатке за барьером сидела девушка в кителе с двумя нашивками на рукавах. Она подняла голову и спокойно посмотрела на Тимофея.
— Здравствуйте, — неловко поклонился он.
— Здравствуйте. Я вас слушаю. Вы с какого парохода?
— С «Тавриды».
Девушка поспешно бросилась к окну.
— Как! Пришла? Я и гудков не слышала…
— Да нет, не пришла. Я жду ее. Только назначение получил вчера.
Девушка засмеялась:
— Ух, гора с плеч! Вы меня перепугали. Это ж надо: на дежурстве прозевать возвращение парохода! Да мне знаете как бы влетело?
— А вы думаете, что в такой туман «Таврида» к причалу подойдет?
Девушка усмехнулась:
— Вот телеграмма с «Тавриды»: «Полагаю прибыть к шестнадцати часам».
Тимофей взглянул на часы:
— Думаете, придет?
Девушка пожала плечами.
— Других сообщений не было, значит, собираются прийти. Как они идут в кромешном тумане, я не знаю, но капитан там слов на ветер не бросает. Все стоят, а он идет. И локатора нет. И приходит Крокодил Семенович, — девушка рассмеялась.
— Как его зовут — Крокодил? — переспросил Тимофей.
— Нет, по-настоящему он Ардальон Семенович Шулепов. А за глаза его Крокодилом Семеновичем зовут. Он знает об этом, между прочим, и сам под хорошее настроение любит себя так называть.
Визгливый гудок донесся с залива. Диспетчер встрепенулась, открыла форточку и прислушалась. Гудок повторился.
— Она! Это ее гудок. Идет ваша «Таврида».
«Ну и гудок! Как у паровоза», — подумал Тимофей. Он неловко поблагодарил девушку и вышел из диспетчерской.
На причале зажглись прожекторы, забегали люди, заурчал мотор подъемного крана.
Визгливый гудок раздавался все ближе, потом из тумана показались огни, потом стала видна темная масса судна, и «Таврида» медленно, словно ощупью, подкралась к причалу и ошвартовалась.
Обледенелая от верхушек мачт до ватерлинии, с кучами руды на палубе, с побитыми и погнутыми релингами и трапами, грязная, с ободранными бортами, «Таврида» не обрадовала Тимофея.
«Видно, доживает последние годы», — подумал он.
На борту «Тавриды» бесшумно суетились люди. Швартовка не заняла у них и пяти минут; тут же был спущен с борта новенький трап, и около него появился вахтенный с повязкой на рукаве. Однако на берег никто не сходил. Тимофей подождал немного и поднялся на борт.