Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 51)

«Союзный флот при настоящем своем составе не может предпринять ничего решительного. Борьба с могучими укреплениями Кронштадта подвергла бы только бесполезному риску судьбу кораблей».

Газета «Дейли ньюс» писала:

«Великолепнейший флот, какой когда-либо появлялся в море, не только не подвинул вперед войны, но возвратился, не одержав ни одной победы».

Французский адмирал Пено писал в то время:

«Мы стоим против неприятеля, умеющего усиливать средства и наносить нам вред».

Среди молодых офицеров все чаще раздавались призывы к активным действиям. Но правительство приняло постановление, подписанное генерал-адмиралом великим князем Константином, генерал-адъютантом Литке, вице-адмиралом Балком и вице-адмиралом Замыцким, в котором, в частности, говорилось:

«Так как, вероятно, главная цель неприятеля есть нанесение нашему флоту поражения, то нам паче всего должно пещись о том, чтобы не допустить его исполнить это намерение. Если он должен будет оставить наши воды, не успев в главном предмете экспедиции, то эта неудача для него будет чувствительнее потерянного сражения».

Русский воздухоплаватель Мацнев предложил наносить удары по вражеским кораблям с воздуха, используя для этого свободные, а не привязные аэростаты. Рассуждения аэронавта были довольно резонными. Финский залив в этом месте узок. В нем господствуют постоянные ветры западной четверти. Нетрудно рассчитать и выпускать с одного берега залива аэростаты, чтоб они приземлялись на другом берегу. И когда аэростат поплывет над кораблями неприятеля, можно бросать с аэростата бомбы и зажигательные снаряды. Противник же, кроме ружейного огня, не сможет ничем бороться с аэростатами, так как корабельные орудия не приспособлены для стрельбы вверх.

Это предложение было поддержано рядом энтузиастов-воздухоплавателей и военных лиц, однако Николай I, узнав об этом намерении, назвал его нерыцарским способом ведения войны и запретил его осуществление.

Как курьезный пример «рыцарского великодушия» Николая I следует упомянуть то, о чем писал полковник Мошин в 1901 году в своей книге «Оборона финского побережия». Оказывается, адмиралу Нэпиру из Кронштадта на русском катере ежедневно доставляли свежую пищу и зелень, чтобы он не испортил желудок солониной и не заболел цингой.

Пока главные силы союзников топтались перед Кронштадтом, остальные соединения союзного флота пытались уничтожать приморские финские города.

Двухтрубный фрегат и парусное судно с гребным баркасом впереди направились к городку Экенесу. Этот маленький зеленый городок охраняла рота финских ополченцев, две роты гренадер и дивизион полевой артиллерии.

Засевшие за камнями солдаты подпустили врага поближе и открыли ружейный огонь. Баркас успел уйти обратно только на двух веслах. Затем град пуль захлестал по кораблям, сбивая с палуб и вант матросов. Корабли, отстреливаясь из пушек, ушли и переночевали в море.

На следующее утро корабли, ведя отчаянный орудийный огонь по полевым батареям, направились к городу. Пароход, неудачно сманеврировав, сел на мель; второй корабль, чтоб помочь ему, захватил стоявший на рейде с грузом соли финский парусник и, ведя его под бортом, прикрывался, пока полевые батареи не перестали стрелять. На этом штурм Экенесу кончился. Англичане, как писали газеты, захватили трофей — корабельное орудие. На самом деле это был маленький фальконет, установленный на носу финского «купца» для сигналов и салютов, который мог унести один человек.

Несколько раз флот пытался разрушить форт на Гангуте. Эти попытки обошлись союзникам повреждением трех кораблей и огромным расходом боеприпасов.

Три фрегата подошли к городку Брагестаду, который не имел никакой обороны. Высадившись на набережной, английский офицер спросил жителей, есть ли в городе войска. Ему ответили, что нет ни одного солдата. Тогда офицер заявил:

— Жаль. Будем жечь.

В пламени погибла частная верфь, 13 купеческих судов, множество бочек с дегтем, солью и рыбой, при этом сгорел шведский парусник, один русский и множество материалов, закупленных ранее английскими купцами.

Впоследствии Фридрих Энгельс писал об этом:

«Осадная эскадра занялась жалкими атаками на русские и лопарские деревни и разрушением жалкого имущества нищих рыбаков. Это позорное поведение английские корреспонденты оправдывают естественным раздражением эскадры, чувствующей, что она не может сделать ничего серьезного. Хорошая защита!»

После поджога Брагестада англичане направили свои корабли к Улеаборгу. Они несколько раз пытались прорваться к городу, но, не зная фарватера, натыкались на мели и рифы. И только сумев использовать лоцмана Михельсона, выгнанного со службы за пьянство, четыре корабля приблизились к городу, имея на борту более 1000 штыков пехоты.

Депутация города встретила англичан на пристани и заявила, что войск в городе нет.

На руках у адмирала Плумриджа было письменное указание о том, что флот должен… «истреблять только крепости, военные снаряды, корабельные припасы и собственность императора России». Ничего подобного в Улеаборге не было. Англичане разграбили купеческие амбары, и только начавшийся ливень помог жителям справиться с пожарами. Возмущенные вероломством англичан, жители стали готовиться к бою, но англичане уже покинули берег.

Известный финский деятель и публицист (впоследствии сенатор) Снельман направил в Лондон протест по поводу действий англичан, и вскоре в печати появились сведения, какими подвигами отличалась эскадра адмирала Плумриджа. Палата общин сделала запрос первому лорду адмиралтейства Джему Грегэму, на что он ответил, что, возможно, некоторые сожженные товары принадлежали англичанам.

Поджоги и разбой были учинены еще в некоторых прибрежных финских городах, совершенно не защищенных войсками. И как бы печать ни расхваливала подвиги союзников на Балтийском море, становилось ясным, что флот не решается на серьезные действия против главных русских баз флота и прикрывает свою нерешительность грабежом и разбоем в купеческих городках Финляндии.

Все это подтачивало авторитет Великобритании, настораживало Швецию и озлобляло финское население.

Вести из Крыма тоже радости не приносили. На выжженной добела солнцем каменистой севастопольской земле шли изнурительные затяжные бои. Все заявления о том, что этот город не укреплен с суши, обернулись против союзников.

Город, сухопутные подходы к которому прикрывали два крохотных укрепления, возведенные по собственной инициативе и на личные средства купца Малахова и инвалида-поручика Ильина, их защитники превратили в крепость, отражающую натиск армий трех держав.

Все эти обстоятельства давали основания полагать, что рано или поздно англо-французский флот на Балтике должен решиться на более серьезные действия.

После того как батареи на острове Сандгам были установлены и прислуга была обучена стрельбе, подпоручика Давыдова вновь вызвал к себе контр-адмирал Епанчин.

В это время в Свеаборг прибыл штабс-капитан Сергеев с письмом от генерал-лейтенанта Рокасовского вице-адмиралу Лермонтову, в котором командующий сухопутными войсками просил спешно подготовить в Свеаборге склады для мин и помещения для гальванических и пиротехнических мастерских (в те годы береговая оборона находилась в ведении не морского, а сухопутного командования, и в организации ее много было противоречий и упущений).

Возвратившись от Лермонтова, Епанчин пригласил Давыдова и заявил ему:

— Вот что, подпоручик, ты университет имеешь. Мины — это дело мудреное, я так и не мог понять, почему они взрываются, а гальванизм — это вообще какая-то чертовщина… Ступай на помощь штабс-капитану Сергееву.

Сергеев распаковывал свой чемодан, отыскивая что-то на его дне. Поздоровавшись, он извинился за то, что встретил его не одетым по форме, и снова стал копаться в чемодане, рассказывая о том, как трудно оборонять побережье Финского залива с его громадной протяженностью и плохой связью. К тому же электромагнитный телеграф так и не успели провести, пользуются семафорным, а его станции с моря хорошо видны. Это же будка и мачта с сигнальными досками и шарами. Сергеев вытащил шкатулку и вдруг громко расхохотался. Давыдов удивленно посмотрел на шкатулку. Перехватив его взгляд, Сергеев сказал:

— Я не по этому поводу. В шкатулке табак. Еду сюда от Рокасовского берегом верхом с двумя казаками. Вижу — станция сигнального телеграфа. На крыше, на помосте, сигнальщик дежурит, а у дверей будки большой барабан лежит. Спрашиваю, для чего барабан. Сигнальщик отвечает, мол, так и так, ваше высокоблагородие, сие для самообороны телеграфного поста. Мы с напарником уже одну атаку отбили. Смотрим — корабль подошел и две шлюпки, битком набитые солдатами, прямо к нам. Мы схватили ружья — и в ближайший овраг. Напарник изо всех сил бьет на барабане сбор и тревогу, а я во все горло разные команды подаю: «Третья рота, оврагом в обход бегом марш! Пятая рота, приготовиться к штыковой атаке! Седьмая рота, на берег. Захватить шлюпки неприятеля!» Англичане не дошли до поста шагов двести, остановились, дали залп по деревьям — и обратно в шлюпки. Мы залпом из двух ружей по ним. А я ору: «Не стрелять. Дать подойти!» А у тех весла от натуги трещат и гнутся, словно лучины…