Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 47)
Город был разделен надвое оврагом, настолько глубоким, что столетние деревья, росшие на дне, едва достигали половины его глубины. Через овраг проходил каменный виадук. Он поражал приезжего своей громадностью. Римский виадук в центре России — такое вряд ли еще где увидишь!
Недалеко от оврага в бело-малиновом каменном особняке с пузатыми, как самовары, колоннами, в котором, как гласило предание, останавливалась Марина Мнишек, коптя, догорали свечи.
Подперев руками голову, в одной рубахе сидел за столом Алексей, смотрел на занимающуюся за распахнутым окном зарю и думал о том, как много в жизни неожиданных поворотов. В кармане хрустело недавно полученное от Полины письмо, полное лукавых намеков. Сегодня утром Алексей ей ответил, снова негодуя на свой развалистый, неустойчивый почерк. В окно доносились пьяные песни, выкрики и женский смех.
А там, на юге России, на берегах Дуная, уже лилась кровь и армада вражеских кораблей готовилась к высадке десанта в Крыму…
Утром Давыдова неожиданно вызвал к себе полковой командир.
С мокрыми, только что причесанными волосами, со стекающими за шею каплями холодной колодезной воды, Алексей вошел в кабинет, мельком заметил, что у полкового командира еще кто-то сидит…
Полковник улыбнулся:
— Познакомьтесь, подпоручик.
С дивана поднялся одетый в поблекшую гусарскую форму отец.
Встреча была настолько неожиданной, что Алексей растерялся и не знал, что делать. Отец быстро сказал:
— Потом, Алеша, потом успеем поговорить. Прежде дело надо решать.
Полковник нахмурился, посмотрел на лежащую перед ним бумагу с витиеватым штампом военного министерства и спросил:
— Алексей Павлович, оказывается, вы знакомы с генералом Майевским?
Давыдов озадаченно поднял брови, подумал и ответил:
— Я раза два был на лекциях профессора Михайловской академии Николая Владимировича Майевского и раза два говорил с ним о его теоретической работе по устойчивости полета вращающихся продолговатых снарядов… Но вряд ли профессор мог меня запомнить.
— Значит, запомнил. Он рекомендует перевести вас хотя бы на время войны в распоряжение морского ведомства старшим артиллерийским офицером. Отпускать мне тебя не хочется, но не уважить просьбу военного министра я тоже не смею. Решай сам, гусар.
— Афанасий Никитич, дайте, ради бога, подумать.
— Полк уходит через четыре часа. Отпускать тебя с марша совсем не резонно.
Алексей щелкнул каблуками и твердо сказал:
— Сейчас война. Решайте сами и… — Он посмотрел на отца.
Тот сидел в раздумье, потом усмехнулся, иронически покосился на сына, что-то вспомнив, хотел съязвить, потом снова нахмурился и вымолвил со вздохом:
— У союзников пароходов много, даже железные есть. Ружья с коническими пулями, пушек полно. Палашом тут много не сделаешь. Тут умом воевать надо, умом. А на Петербург они свой флот двинут непременно.
…И вот ритмично скрипят уключины, потрескивает такелаж, весла гонят воду, она за каждой лопастью закручивается глубокими воронками. Лопасти выходят из воды, сверкнув на солнце, поворачиваются плашмя, улетают вперед, поворачиваются вертикально, разом окунаются в воду. Крутятся воронки. Журчит вода, проволочный обруч горизонта неподвижен, словно сколько ни плыви, а с места не сдвинешься.
На кормовом дощатом помосте рядами стоят круто просмоленные бочонки. Они тщательно и туго остроплены, стропы у днищ соединены с просмоленными тросами. Тросы свернуты в бухты и другими концами прихвачены к чугунным отливкам мертвых якорей.
Четверо матросов стоят возле бочонков и не спускают с них глаз, готовые в любую секунду подхватить их, не дать опрокинуться, упасть.
Это мины.
Ранним летом 1854 года гельсингфорский отряд Шхерной гребной флотилии контр-адмирала Епанчина 2-го выходил на первую в истории постановку минных заграждений.
Глава II
ЗДРАВСТВУЙ, БАЛТИКА!
Всю дорогу из Москвы в Петербург Алексей видел из окна вагона пьяных рекрутов в истасканной крестьянской одежде, в набухших от грязи лаптях. Возле рекрутов теснились, кричали бабы, видно, матери, жены… Урядники размахивали руками и пытались перекричать эту орущую и рыдающую толпу.
Петербург встретил Алексея пасмурной ветреной погодой. Сырой воздух спирал дыхание. Давыдов задержался в столице на одни сутки, навещая знакомых отца. Его поразило не столько разнообразие встреч и знакомств, сколько беспечное отношение к начинавшейся войне. Только бывший однополчанин отца князь Кекуатов, повадками и манерами очень похожий на Павла Алексеевича, дал ему брошюрку, вышедшую в Берлине под названием «Почему мы должны соблюдать нейтралитет». Давыдов прочитал абзац, отчеркнутый крепким, как стамеска, ногтем Кекуатова:
«…Экспедиция в Балтийское море предпринимается с чисто истребительной целью и, что ни говорили бы о ней, направлена единственно против процветающего русского флота. Русский флот давным-давно у Джона Буля бельмо на глазу. Англия почитает необходимым для себя помериться силами с противником, который вполне достоин ее…»
Потом Алексей жадно просматривал последние петербургские и иностранные газеты, которых у Кекуатова было предостаточно.
Во многих газетах прославлялся решительный и энергичный английский адмирал Нэпир, которого некоторые газеты фамильярно называли «Карлушей», а в одной газете было прямо сказано, что Нэпир отправляется завтракать в Кронштадт, а обедать — в Петербург…
Кекуатов бесцеремонно отнял газеты от Алексея, заявив, что все это дребедень, рассчитанная на обывателей и сплетниц всех стран, возрастов и сословий, и протянул другую газету:
— Вот здесь читай. Вот эту статейку. Это, батенька мой, уже не болтовня.
В статье сообщалось, что в Балтийское море будут направлены две английские дивизии в составе 44 кораблей, из которых 33 паровых, при 2200 орудиях и 22 000 матросов. К англичанам присоединится французская эскадра из 23 вымпелов при 1250 орудиях и 10 000 матросов. Таким образом, весь союзный флот, нацеленный на Финский залив, состоял из 67 боевых кораблей при 3450 орудиях с общим числом команд 32 000 человек. Этому флоту, кроме того, придавались обслуживающие вспомогательные корабли и транспорты, парусные и паровые. А император Наполеон III выделил в распоряжение союзного флота пехотную дивизию в 12 000—14 000 штыков.
— Видал миндал? — спросил князь, когда Алексей медленно опустил на стол газету. — Пишут: расцветающий русский флот, а курочка-то еще в гнезде. Сейчас спохватились, носятся с глазами навыкате. Оставайся еще на сутки у меня, познакомлю с офицерами из канцелярии морского министерства, порасскажут, какие дела там творятся. Тебе-то надо знать…
— Мне в Кронштадт надо, к месту службы, — коротко ответил Алексей.
Одурев от впечатлений, Давыдов решил пройтись по городу.
Дул западный ветер, он ерошил на Неве короткие, злые, лохматые волны. Кренясь и оставляя за собой пену, шли вверх по реке грузовые барки.
Их грязные залатанные паруса были так сильно надуты, что казалось, вот-вот лопнут с грохотом пушечного залпа.
Проведя около часу на набережной, вдыхая щекочущий ноздри ветер, Давыдов направился на Большую Конюшенную, в гостиницу Демута, и в одном из переулков увидел странную картину.
Толпа человек в двенадцать окружала высокую крепкую женщину, видимо прачку. На ней была белая от многих стирок холщовая рубаха. В широком вырезе ворота виднелись ключицы и крепкая шея. Лицо ее было матово-бледным, с глубоко запавшими глазами, голова повязана линялым платком. Женщина держала корзину с бельем. Она смотрела перед собой, и глаза ее светились одновременно и гордостью и тревогой.
Возле этой толпы, придерживая одной рукой шашку и приложив вторую к уху, стоял городовой с побагровевшей от натуги шеей.
Подойдя вплотную, Алексей услышал дыхание людей и слабый, запинающийся детский голосок. Давыдов приподнялся на носках и заглянул через головы.
Возле женщины стояла маленькая девочка в холщовом залатанном платьице и в больших стоптанных ботинках. В руке она держала газету. Лист трепыхался на ветру, и его придерживал парень в кожаном фартуке.
Девочка читала по складам, сбивалась и, встретив незнакомое слово, поднимала на мать глаза. Та торопливо бросала:
— Не знаю, доченька, читай дальше.
Девочка читала сообщение с Дунайского театра военных действий.
Заметив офицера, городовой отпрянул назад, вытянулся во фрунт и со свистом вдохнул воздух, намереваясь рявкнуть: «Разойдись!»
Торопливым жестом Давыдов остановил полицейского, городовой снова нагнулся и приложил ладонь к уху.
Глаза женщины заблестели ярче, она вытерла их концом платка и пробормотала:
— Сама научилась… у постояльца-студента. Пятеро детишек-то у меня.
На женщину цыкнули и зашептали девочке:
— Читай, читай, голубушка.
Осторожно позвякивая шпорами, Алексей обошел толпу. На углу обернулся. Прачка стояла в той же позе, а ее окружала толпа слушателей.
Ночь Алексей спал плохо. Он думал о многом виденном и слышанном, думал о судьбах своих товарищей по университету и по полку, о том, что прочитал сегодня у Кекуатова… Но все время перед глазами появлялась рослая крепкая прачка в застиранной рубахе и маленькая девочка с большой газетой в руке. На душе становилось пронзительно тоскливо.
Кронштадт встретил Давыдова суетой и грохотом. На стапелях визжали пилы и стучали топоры. Ветер разносил черные клочья пахнувшего смолою дыма, он смешивался с запахом моря и казался удивительно приятным. Громыхали телеги, груженные лесом, бухтами тросов. Дюжие матросы в брезентовых робах, сгибаясь под тяжестью, катили просмоленные бочки, несли на плечах бревна и какие-то непонятные Давыдову корабельные снасти.