Анатолий Сорокин – Океан. Выпуск 1 (страница 41)

— Ну, эти схватки.

— А черт их знает! Хотя погоди-ка. Когда у меня Женька родился, я Наталью часов в шесть утра отвел в больницу, а родила она только в двенадцатом часу ночи. Так что время еще есть. Погода вот только…

— Да уж погодка! — вставил Митька. — Куда в такой чертолом пойдешь на этой старой лохани?

— Тут до острова рукой подать. А там, понимаешь, гидролог рожает. Принять некому, вот врача надо доставить, — начал убеждать Митьку помощник дежурного.

— Что ты его уговариваешь! — сказал Карцов. — Надо — значит, надо. Вот только мотор.

— В больнице тоже пока соберутся, да что. К тому времени управитесь. Если «скорая» подойдет, примите врача. А то у меня еще дел — во! — Помощник чиркнул ладонью по шее.

Едва он ушел, как подкатила «скорая». Из нее вышла девушка с чемоданчиком.

— Вы поедете со мной на остров? — спросила она у Карцова.

Значит, новенькая. Здешние никогда не скажут «поедете», а обязательно «пойдете». Да и обличье незнакомое. Худенькая, плащишко тоже жиденький, на косынке две лошадиные головы. Вот тоже мода пошла! «Только из институтам — решил Карцов. Личико миловидное, хоть и без румянца. Понимает ли она что-нибудь в этом деле? Небось тоже в первый раз.

Карцов хотел подать сходню, но Митька опередил его: легко подхватил девушку и поставил на палубу, на тоненькие каблучки. «Как на бал собралась», — неприязненно подумал Карцов.

— Спасибо, — поблагодарила девушка Митьку.

— Придется немного подождать, мотор еще не в порядке, — сказал Карцов. — Дмитрий, проводи доктора в кубрик.

— Прошу сюда!

Сашка управился через полчаса. Вот в отсеке громко чихнуло, потом стрельнуло, и катер задрожал как в лихорадке. Из люка выскочил Сашок:

— Дядь Вань, порядочек! Куда пойдем?

— На остров. Докторшу вот надо туда доставить.

— А где она?

— В кубрике.

— Можно посмотреть?

— Погляди.

Вот тоже, как в зверинце! Ладно, пусть смотрит, мотору все равно надо прогреться.

Сашка влез в рубку, сунул голову в кубрик. Потом обернулся, подмигнул Карцову:

— Митька-то соловьем заливается! Ну, я ему сейчас подсуроплю! — И крикнул в кубрик: — Мить, выдь-ка на минутку! Тут тебя спрашивают.

— Кто?

— Да твоя Матрена. Проводить, говорит, пришла своего ненаглядного в дальний боевой поход.

— Какая еще Матрена?

— Ну та, что пельменями тебя кормит.

Сашка не стал дожидаться и нырнул в моторный отсек. Сбавил обороты и, высунувшись, крикнул:

— Дядь Вань, можно! Слышите? Как часики работает!

— По местам стоять, со швартовых сниматься! — скомандовал Карцов.

Митька нехотя вылез из рубки и пошел на корму.

Едва вышли из гавани, как начало мотать. Карцов проверил, хорошо ли задраены люки, не протекает ли где. Едва он вернулся в рубку, как Митька попросил:

— Иван Степанович, постойте на руле, я за сигаретами спущусь.

Ясно, за какими сигаретами. Черт с ним, пусть развлекает докторшу. Идти не меньше часа, еще укачается.

— Ладно, иди. Да погляди там за докторшей. Если укачается, веди сюда.

Митька шмыгнул в кубрик.

Катер швыряло то туда, то сюда, трудно было удерживать его на курсе. Если бы идти прямо против волны, то еще ничего, а тут надо наискось, волна как даст в левую скулу катера, так и разворачивает его чуть ли не на двадцать градусов. Как бы еще руль не заклинило. То и дело обнажается винт, мотор быстро развивает обороты, аж визжит. Не угляди — тоже разнесет. Но Сашок управляется хорошо.

Карцов уже много раз ловил себя на том, что испытывает к Сашке нечто похожее на нежность. Одно только он не одобрял в парне: его холодное отношение к родителям. Иногда Карцов чуть ли не силой заставлял Сашку написать им хоть пару слов. Правда, и те писали не часто, видно, не могли простить сыну его бегства из дому.

Так в жизни и получается. Казалось, чего не хватало парню? А вот поди ж ты — убежал. «Отцу небось некогда было им заниматься, а матери… Разве они что-нибудь понимают в этом?» Вот он, Карцов, понял бы. И будь Сашок его сыном, никакого конфликта не произошло бы. Тут и понимать-то особенно нечего, все видно как на ладони. А ведь и у него, у Карцова, мог быть такой сын…

Осенью Сашке стукнет восемнадцать. А как раз восемнадцать лет назад Карцов посватал Ксюшку Шилову. По пути в санаторий заехал на три дня в свою деревню да и застрял на весь месяц, так и пропала путевка. Он-то совсем не помнил Ксюшку, до войны она еще сопливой девчонкой была. А как увидел тогда, так и забыл про все на свете.

В то время он был еще молодой и видный парень. Мальчишки так хвостом и тащились за ним, а девчата хоть и прятались за занавесками, но глаз не спускали. И он знал: позови любую, пойдет не задумываясь.

А Ксюшка отказалась. То ли был у нее на примете кто другой, то ли впрямь не соблазнили ее ни флотская форма, ни его тогдашняя стать, ни перспектива сменить деревеньку в Брянских лесах на красавец Севастополь. Только уехал туда Карцов один и вскоре перевелся на Север.

А здесь гнезда так и не свил. Пока вытравил из сердца Ксюшку, годы проскочили. Да и как-то никто больше по душе не пришелся. А просто так, чтобы не остаться бобылем, не захотел жениться. Бухгалтерша из порта, Елена Васильевна, только в прошлом году замуж вышла. Тоже была в возрасте и одинокая. Жила тихо, незаметно. В те редкие вечера, когда Карцов сходил на берег, он иногда заглядывал к ней. Просто так, на огонек. Говорили о том о сем, пили чай. Карцов не отказался бы и от рюмки-другой, но приносить с собой водку считал неприличным. А когда Елена Васильевна предлагала выпить своей настойки, отказывался, хотя знал, что сама она совсем не пьет, а настойку приготовила для него. Знал также, что эту настойку обожал ее муж. Лет десять уже прошло, как он не вернулся с моря на артельном рыбацком баркасе.

Говорят, она сейчас хорошо живет с новым мужем. Да, она любому могла бы составить счастье. Может, зря тогда не сделал ей предложение? Был бы и угол, и жена, и дети.

Жене, гидрологу, которая сейчас рожает, года двадцать два, не больше. И муж у нее тоже молодой, помнится, совсем недавно приходили они сюда регистрироваться — на острове-то никакой власти, кроме начальника метеостанции, нет. Вот и у Хворостова сегодня кто-то родился. День нынче урожайный выдался, сразу двое. А сколько, интересно, по всей стране в один день рождается? Надо будет спросить у Сашки, он все знает…

Наконец показался остров. Недаром его прозвали лысым. На отполированной волнами скале — ни деревца, ни кустика. Только домик метеостанции бородавкой торчит наверху. Издали остров похож на серый берет с шишечкой, такие опять в моду входят.

О том, чтобы подойти к маленькому деревянному причалу, и думать не приходится. Причал — с наветренной стороны, и волны там колошматят по острову, как из пушки, только грохот стоит да каскады брызг выше скалы поднимаются. Придется заходить с подветренной стороны, глубины там небольшие. Может, на острове догадаются и пришлют кого, чтобы принять докторшу?

— Дмитрий! — крикнул он вниз. — Ну-ка, пойди дай семафор, чтобы принимали с южной оконечности.

Из кубрика вылезла и докторша. Видно, ее совсем укачало — бледная как полотно. Надо было давно ее позвать, в кубрике душно, а тут, на ветру, качка легче переносится.

— Как самочувствие? — все-таки спросил Карцов.

— Неважное, — откровенно призналась докторша. — Тошнит.

— Вы голову сюда высуньте, ветерком обдует, оно и полегчает. Только смотрите, чтобы лошадей не унесло.

Девушка сдернула платок, густые каштановые волосы ее рассыпались, ветер подхватил их и начал трепать. Сначала она пыталась придерживать волосы рукой, но никак не могла с ними справиться.

Искоса поглядывая на нее, Карцов видел ее тонкий профиль, эти непокорные волосы, темные, чуть подкрашенные ресницы и думал о том, какие ветры занесли сюда это хрупкое существо. Ей бы где-нибудь на солнышке греться. А тут край суровый, люди крепкого корня нужны.

— Вы сюда по назначению или по доброй воле приехали?

— Сама. На Востоке была, в Средней Азии — тоже, захотелось и тут побывать.

«Ишь ты! — удивился Карцов. — И когда это она успела?»

— Ну и как? — спросил он.

— Здесь интереснее.

— Почему?

— Люди здесь интереснее. Щедрее.

— Это как? — не понял Карцов. — Не скупые, что ли?

— Нет, я не об этом. Душой щедрее. Вот вы идете в такую погоду и не жалуетесь.

— Нам что, наше дело такое. Вы-то идете же.

— Я врач.