Анатолий Сорокин – Голубая орда. Книга вторая. Знамя Великой Степи (страница 19)
Тишина установилась одуряющая, и была она хуже криков – Гудулу задыхался, рука его тряслась нервной дрожью.
– Вставай, следуй за мной, – сказал тутун, убирая саблю.
– Я не пойду. Куда я пойду? Я не пойду! – Старшина натянул одеяло на жирный подбородок, не замечая неприятной оголенности жен, порывался натянуть его и на голову.
Повизгивая, жены противились, не отпускали свои края.
– Пойдем, тебе лучше пойти… навсегда уехать. Скажешь Тюнлюгу: был тутун Гудулу… Всем будет лучше, не стоит пугать твоих женщин, – почти мирно предложил Гудулу, радуясь, что нашел силы поднять и убрать с его груби саблю.
– Уйди! Сам уходи! Забирай, что хочешь.
– Что у тебя забирать? – удивился Гудулу, чувствуя, как опять невыносимо тяжелеет длинное жало, и вдруг спросил: – Жен можно? Остальное оставлю, а жен заберу.… Или всё заберу, а женщин оставлю.
– Забирай! Жен забирай! – Старшина охотно кивал головой, упираясь жирным подбородком в мягкое одеяло. – Приедешь, еще дам, здесь у меня не все.
Одеяло вдруг показалось синим, как знамя Урыш, а потом стало зеленым – Гудулу всматривался напряженно, не в силах понять, какое оно все-таки, и нервно спросил:
– У тебя одеяло зеленое?
– Нет, оно синее, – сказал издалека, из-под одеяла старшина.
– Жаль, что не зеленое. В Степи синим должно быть Небо и… знамя Урыш. – Нервно вздохнув – нервно, взахлеб, – Гудулу не смог больше держать настолько тяжелую саблю – непомерно тяжелую, и не смог удержать ее самовольное движение вперед, в мягкую грудь старшины.
Она сама по себе повлекла его за собой, вошла в нежный пух, убивая чужое синее… одеяло.
Одеяло он убивал, не жалкого человека.
И вышел, не слыша ничего, ничего не понимая.
Медленно поднялся в седло, твердо поставив ногу в стремя, медленно поехал.
Люди Егюя, сделав нужное дело, уводили наметом небольшой табунок лошадей, Егюй с Кули-Чуром поджидали его.
– Одеяло, – сказал Гудулу, сверкая глазами, полными беспамятства.
– Какое одеяло, Гудулу? – спросил Кули-Чур, оглядываясь на юрту старшины.
– Большое! Оно было синее… мягкое совсем… Как он посмел укрываться синим одеялом?
Серый рассвет заползал в густые кустарники. Блеяли овцы. Истошно лаяли собаки.
А небо перестало светлеть, замерев на странном переходе тьмы к свету.
Полумгла тяготила. Тутун гнал коня, спеша покинуть эту вязкую серость, и покинуть не мог. Она держала его, она была в нем, ворочалась вокруг взбесившегося сердца, взрывала оглохшее сознание.
– Я пришел, – говорил Гудулу сильным шепотом. – Тюнлюг, я пришел, берегись, осквернив земли моих предков!
* * *
В разгон разогнавшейся весны, полной страсти и буйства живого, спешащего проклюнуться первой травой, по краю Черных песков легким наметом, развевая длинными гривами, шел огромный табун из нескольких тысяч коней. Его гнали Егюй и сотня нукеров.
Одолев немалое расстояние, табун достиг примитивного тюркского лагеря, когда-то заложенного в песках Алашани шаманом Болу.
Мужчин в лагере почти не было, только женщины, дети, престарелые. Лагерь был полуразрушенным, с обгорелыми, провалившимися и кое-где восстановленными плоскими крышами. У входа в капище с останками вождей, перенесенных когда-то по приказанию Болу из Ордоса, сидели в бесчувственном отрешении равнодушные, точно уснувшие старцы-шаманы.
Осадив коня перед юртой в центре, Егюй громко сказал сбежавшимся людям:
– Тутун Гудулу шлет подарок. Будет возможность, пригоним еще.
– Возьми нас к тутуну! – кричали женщины, пережившие нелегкую зиму. – У нас не осталось мужчин!
– Приходят китайцы, у нас отбирают детей.
– Где тутун Гудулу?
– Кто хочет услышать – услышит! Кто хочет найти – найдет! – ответил Егюй.
Отвязав курджуны, переметные сумы, приказав то же сделать нукерам, Егюй развернул коня.
– Я узнала тебя! С тобой уходил мой муж! Ты должен вернуть моего мужа или меня забери! Забери меня! – кричала тяжелая толстоногая женщина, бесстрашно пытаясь ухватиться за стремя Егюя.
Упав, она поднялась, опять побежала.
И многие другие бежали, падали и снова бежали.
Отряд Егюя стремительно уходил в зеленую Степь, наполненную свистом и трескотней, шумом тяжелых и легких крыльев, тоненькими, звенящими переливами под самым солнцем веселых и беззаботных пичуг.
Степь летела навстречу. Желанная волей, свободой, но опасная и пока что Егюю чужая.
10.В шатре Баз-кагана
В середине лета в ставку Баз-кагана – правителя на реке Толе, съехались почти все степные вожди Прибайгалья и Селенги, был среди них и чаньаньский монах Бинь Бяо с двумя высокопоставленными китайскими военными. Из самых знатных в Степи отсутствовал престарелый джабгу татабов Бахмыл-онг, приславший, как и зимой для участия в общем походе на тюркского хана Фуняня, своего сына Ундар-буке, и не было никого от соседствующих рядом с татабами малочисленных эдизов, утративших единоначалие. Говорили об участившихся грабежах и разбоях дикого тюрка – тутуна Гудулу, и говорили не один день.
– Он ограбил четыре уйгурских рода, три телесских, угнал десятки косяков лошадей, проткнул саблей нойона! – сыпались жалобы мелких правителей.
– Трое моих слуг были повешены головой вниз!
– К нему бегут наши рабы!
– Вырезал дюжину кошей на Среднем Орхоне, где владения князя Тюнлюга!
– Как ветер! У него нет постоянного лагеря, как нам его поймать, Баз-каган? У волка и то всегда постоянное логово! А у этого каждый ночлег под случайным кустом! – кричали, перебивая друг друга, нойоны, старшины, тарханы, князьки. – Сколько тутун может свирепствовать? Пойдем на него!
– У него лишь какая-то сотня, каган!
– Слушаю вас третий день, и не пойму, что есть у тюрка-тутуна, чего нет у вас? – утомленно взглянув на стареющего кагана, раскинувшегося на шелках и мягких шкурах распахнутого шатра, спросил монах.
Огромный шатер на крутом возвышении, с разгону который осилит не всякий конь, стоял на колесах, вкопанных по самые оси, полог его был приподнят, и взору Бинь Бяо представала панорама телесского поселения, разбросанного по лугам и прибрежью. Искрилась на плесах степная река, доносился гомон купающихся ребятишек, что скрашивало неприязнь его к бестолковым вождям и скуку.
– Просто везет, он, в самом деле, какой-то счастливчик!
– Посылаем отряды в одну сторону, он появляется с другой. Посылаем погоню, след снова остыл! Князь Тюнлюг не может поймать, как мы поймаем? Скажи, князь!
– Говори, князь Тюнлюг, ты молчишь! – приказал правитель Толы и Селенги.
– У волка волчьи повадки. Должен признать, каган, Гудулу-тюрк уходит умело. Помнишь, гонялись с тобой до самой зимы? – Князю не понравилось, как правитель обратился к нему, без должного почитания; ответив не без намека, что и с каганом поймать тутуна не удалось, Тюнлюг усмехнулся.
– Как волк! Он волк из Черной пустыни, Баз-каган! С весны совсем страх утратил! – поддержали уйгурского князя.
– На Черного волка нужна большая охота, каган, – оценивая оказанную поддержку и высокомерно приосанившись, произнес уйгурский князь.
– Облавой пойдем, Баз-каган! Стань во главе!
Монах Бинь Бяо, недовольно сузил глаза, заворочался, склонившись к сидящему рядом ханскому управителю Як-Тургану, спросил:
– Княжич на берегу? Ветер поднялся, нельзя ему в воду.
– Не пустят, не пустят! С ним Саум-баатыр, наставник Рахмин, не позволят, Бинь Бяо, – ответил поспешно и тихо одноглазый атлыг-управитель.
Баз-кагана присутствие монаха чем-то стесняло; догадываясь, монах приподнялся:
– Нет, пойдем, Як-Турган, проверим.
Едва они вышли, Баз-каган вскинулся недовольно.
– Так волк он или счастливчик? – В его возгласе была нескрываемая издевка. – Не можете выловить сотню злобных тюрок, а что станете делать, когда соберется тысяча? Объявлять на всю Степь о войне Селенгинской орды с шайкой грабителей? Соседи поднимут на смех!
– Гудулу хитер и отважен, каган, однажды придет и к тебе, – потерявший больше других от набегов тюрка, не без угрозы бросил Тюнлюг, сохраняя подавленность.