Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 95)
Вечером члены нашей группы были приглашены на квартиры к докерам и рабочим Ниццы. Меня пригласил к себе Раймон. Мы поднялись по старой лестнице в его маленькую темную квартиру. Раймон, видно, хоть как-то старался скрасить непривлекательность жилья. Стены были выкрашены в два цвета. Мы сидели за столом в маленькой передней, которая была одновременно и кухней и столовой. Радушная хозяйка, жена Раймона Габриель, работающая телефонисткой на почте, угощала нас чем могла. За столом сидели молчаливая мать Раймона, его сын Мишель, четырнадцатилетний мальчик, увлекающийся футболом и почтовыми марками. В соседней комнатушке спал младший сын Раймона. В качестве переводчицы оказалась маленькая печальная женщина Фаня Львовна. Она не очень хорошо знала русский язык, беседа от этого текла неторопливо. На какой-то срок нас покинул Раймон: у него было неотложное дело. Мы разговорились с Фаней Львовной. Она поведала мне о своей горькой судьбе.
— До войны мы жили в Париже, — говорила она. — Муж мой работал скорняком в меховой мастерской. Когда пришла война, он ушел защищать Францию. Потом вернулся. Это было после капитуляции Франции перед Гитлером. В Париж пришли немцы. Мужа увели. Он был в концентрационном лагере… Я бежала, пряталась… Пыталась узнать судьбу мужа, но напрасно… Напрасно. Его уничтожили немцы. Так я осталась одна. Совсем одна… Приехала в Ниццу. Я портниха. Шью на дому. Нет, я не хозяйка… Мне дают работу на дом, и я шью. Очень трудно жить… Мало платят, но говорить об этом нельзя: можно совсем потерять работу. И так мы работаем не полный год… Сезонно. Весной и летом, когда в Ницце есть спрос…
Мишель прислушивался к труднопроизносимым русским словам. Он начинал изучать русский язык. Габриель сочувственно кивала головой. Она не понимала русских слов, но понимала горе этой маленькой женщины. Людское горе не надо переводить с одного языка на другой.
…Мы возвращались в гостиницу «Эдуард VII» по Английской набережной. В ресторанах гремели оркестры, шаркали по паркету томные парочки. В Ницце начинался курортный сезон.
«СЛОВО «ОПЕРЕТТА» НЕ ПРОИЗНОСИТЬ!»
Этой фразой обмолвилась мадам Педак, когда автобус подъезжал к границе княжества Монако.
— Я умоляю, господа, отнеситесь к моей просьбе серьезно, иначе могут быть неприятности. В Монако это слово не любят.
— Почему? Ведь оперетта — один из любимых театральных жанров…
— Ах, как вы не понимаете, — всерьез волновалась мадам Педак, — вас могут выдворить из Монако! Здесь это слово считается оскорблением государства, даже если оно и не применяется к государству. Ни одна оперетта в мире еще не гастролировала в Монако. Здесь был случай, когда богатая, повторяю, очень богатая англичанка, обиженная тем, что ее не пригласили на какой-то прием к князю Монакскому, воскликнула: «Подумаешь, опереточное государство!» И что вы думаете? Несмотря на то что она сопротивлялась, полицейские буквально вынесли ее из отеля, посадили в автомобиль и выдворили из пределов княжества. Так была восстановлена честь Монакского государства.
Мы пообещали мадам Педак вести себя хорошо, слово «оперетта» не произносить. Что же можно было смотреть в Монако? Только игорный дом в Монте-Карло — средоточие человеческих страстей и фантастических легенд.
Мосье Тома ловко подкатил к подъезду Монте-Карло. Заплатив соответствующую мзду за право входа, мы вошли в большой зал, заполненный до отказа столами с красным и зеленым сукном, на которых лежали круглые фишки. Возле каждого стола топтались люди, сидели старухи, смахивающие на пиковых дам. Бледнолицые крупье лопатками подвигали деньги и фишки. Бесшумно вертелась рулетка. Что-то стыдное было во всем этом зрелище. Люди играли всерьез. И хотя здесь, в нижних залах, шла не такая уж крупная игра, атмосфера стяжательства и отрешенности от других страстей как бы пригибала людей. Вот уж действительно фабрика идиотов. Долго оставаться здесь не хотелось. Мы вышли на воздух, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим волны Средиземного моря в розовато-лимонный цвет.
— Это только нижние залы, — проговорила мадам Педак. — Здесь игра по мелочи. Крупная игра идет наверху, но туда простых смертных не пускают. Вообще же Монте-Карло падает. Нет русских купцов, на проигрышах которых в свое время поднялось Монакское княжество. Здесь называют какого-то русского купца, в свое время проигравшего все свое состояние в Монте-Карло. За столь высокий подвиг его оставили на житье в княжестве, положили пенсию, но только с одним условием: он никогда не переступит порог Монте-Карло. Он месяцами сидел напротив входа.
С моря дул прохладный ветерок. Возле Монте-Карло каменщики укладывали мостовую, а бетонщики формовали новый парапет у набережной. Вдруг к нам подошел скромно одетый человек и спросил:
— Вы русские? Из Советского Союза?
— Да.
— Примите наш маленький подарок. Мы любим вашу страну. Мы восхищены Юрием Гагариным. Мы ваши друзья. — Он протянул небольшие картонные коробочки. — Извините, эти сувениры, конечно, не являются типичными для нас, жителей Монако, но других у нас нет.
Уже сидя в автобусе, мы открыли коробочки: там лежали куклы, изображающие монакских полицейских в пестрой парадной форме. Миновав мост, отделяющий Монако от Франции, автобус помчался по направлению к Ницце.
— Теперь вы можете произносить слово «оперетта» сколько угодно, — сказала мадам Педак.
Но этим разрешением никто уже не воспользовался.
ОН ЛЮБИЛ МАЯКОВСКОГО
Наша жизнь в Ницце подходила к концу. Мы стремились в путь. Только мосье Тома чувствовал себя отлично. Он носил темные очки, аккуратно брился, тщательно следил за своей одеждой.
— Кажется, я объявлю забастовку, выпишу жену из Гавра и останусь в Ницце.
— А вы когда-нибудь бастовали?
— О нет, — смутился Тома. — Я пошутил.
Раймон советовал нам:
— По пути в Марсель заезжайте в музей Фернана Леже. Это замечательный художник. Если вы не посмотрите экспозицию его картин, ваше представление о Франции будет неполным. Он чем-то близок к Пикассо, и в то же самое время он сам по себе.
Солнечным утром, попрощавшись с «Эдуардом VII», мы отправились в путь. Мелькали маленькие пляжики и рестораны со смешными названиями: «А почему бы и нет?», «Я и ты»… Километрах в сорока от Ниццы, с трудом отыскав дорогу на местечко Бьо, мы подъехали к стоящему на небольшом взгорье красивому современному зданию. Был полдень. Музей закрывался на обед. Но когда мы сказали, что много слышали о покойном художнике и хотели бы рассказать о нем в Советском Союзе, двери музея открылись, нас радушно приветствовал директор музея Жорж Бокье, один из учеников Леже. Вскоре появилась и вдова художника Надежда Леже. Она искренне обрадовалась нашему приходу. Переходя из зала в зал, она рассказывала об интересном и нелегком творческом пути художника.
— Несколько лет он жил в Соединенных Штатах. Это были трудные годы. Он не был там счастлив. При первой возможности вернулся во Францию. Он был всегда другом Советского Союза. Вот его картина «Сталинград». Здесь бойцы были во французской одежде. Потом он исправил, он не знал, в какой одежде были советские солдаты. Фернан любил рабочий класс. Вот его «Строители». Эта картина отправляется на французскую выставку в Москве. Он говорил: «Все в мире сделано руками рабочих. Их руки похожи на орудия, какими они работают». И еще он очень любил Маяковского. Они знали друг друга. Он написал картину-стихи, посвященную Маяковскому. Он считал, что Маяковский обращен в будущее, и учился у него. Вот это послание.
Прощались с Надеждой Леже мы перед входом в музей. Она сказала:
— Я скоро поеду в Москву. До встречи в Москве.
ШУМИТ ЛИ НОЧНОЙ МАРСЕЛЬ?
Марсельцы говорят: «Если бы Париж имел такую же центральную улицу, как Марсель, он бы, пожалуй, мог равняться с Марселем». Патриотизм марсельцев известен. Город, давший название гимну Франции, и в самом деле самобытен. В обычные будние дни он так плотно набит людьми на торговых улицах, что пройти просто невозможно: люди ходят, что называется, плечом к плечу. Центральная улица Марселя действительно красива. Витрины не уступают Парижу. Марсель как бы подражает Парижу во всем… И здесь возле витрин нищие, словно оберегающие витрины от зевак, кто с шапкой, кто в отрепьях, сидят на тротуарах. Контрасты не надо выдумывать, они перед глазами. Так же, как и в Париже, ползают с цветными мелками художники по асфальту, за гроши рисуя корабли с белоснежными парусами.