Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 92)
— Париж без женщин малой добродетели не может быть Парижем. Можете себе представить, в Париже решили запретить проституцию! И что же? Была демонстрация. Эти женщины шли с плакатами: «Мы платим налоги — мы имеем право на свою работу». Но ведь они и в самом деле платят налоги! И с них берут налоги. Берут, не отказываются.
Да, мы это видели: каждый вечер на том же углу те же женщины, та же синяя юбка, та же белая кофточка, те же ищущие глаза. Каждый вечер на том же самом месте. Каждый вечер…
В дни пребывания в Париже нам случилось прочитать письмо одной эмигрантки, которую девочкой увезли из России.
«…Известно ли вам, — писала она, — что рабочий с женой и ребенком должен платить 280 фр. за темную комнату без окна, а рабочий-араб платит 6 фр. в день за полкровати в мерзком и прогнившем квартале? Служащего и рабочего автоматически «заявляют» для платежа налогов и, если они не внесут в срок нужной суммы, штрафуют; собственник может указывать произвольную сумму своей прибыли и платить налог «по мере возможности».
Крестьянин должен продавать 1 кг салата за 0,10 фр., а потребитель получает тот же салат за франк (прибыль забирает посредник-капиталист). Каждый собственник-капиталист заявляет себя параллельно «директором» своего дела, вычитает назначенное себе жалованье из своего же дохода и после 60 лет получает от государства половину своего жалованья, то есть, кроме прибыли, назначает себе 5000 фр. в месяц, и государство ему выдает после 60 лет 2500 фр. пенсии; рабочий или служащий могут получать 120 фр. после 65 лет, и то если они докажут, что в течение 30 лет работали без перерыва хотя бы на неделю.
За починку зубов (самая обыкновенная вставная челюсть) рабочий должен платить заранее 300 фр., которых у него, конечно, нет. Капиталист пользуется бесплатной починкой, то есть страховое общество возмещает ему все расходы. Из 300 фр. рабочему возмещают 80 фр., и то если он получит от хозяина удостоверение, что зубы ему нужны для улыбки клиентам.
Семьи рабочих и служащих живут по 9 человек в сырых и грязных комнатах, а богатеющие старухи занимают огромные квартиры, сдавая под конторы две-три комнаты по 1000 фр. в месяц.
Говорить об унижении, отвратительном отношении к женщине не приходится. Описать это в двух-трех словах нельзя. Пусть каждый из вас знает, что за каждой рюшкой-финтифлюшкой, нейлоновой юбочкой, неоновой лампочкой стоит труд обиженного, униженного человека — брата, который пришел в жизнь, как и все мы, с таким маленьким и скромным желанием немного полюбоваться природой, любить своих детей и друзей, честно работать.
Мне нет еще 50 лет, а из моих товарищей и подруг школьных, из общего числа 200 человек, 78 погибли от «прекрасной жизни на Западе», честных, одаренных и молодых людей. Все скончались в возрасте до 30—35 лет: самоубийство, туберкулез, сердечные болезни от тоски, унижения, голода среди блестящих огней, умопомрачительных туалетов и равнодушия толпы…»
В РАЙОНЕ ВЕРДЕНА
Разработав маршрут поездки по Франции, ранним пасмурным утром мы отправились в путь. Мосье Тома выглядел особенно торжественно. Он надел темные очки и всем видом показывал, что готов к путешествию. Последнее, что мы увидели на площади, покидая Париж, были усиленные наряды полицейских.
— Или здесь стреляли, — объяснила нам мадам Педак, — или это для сдерживания забастовщиков. Хорошо, что мы с вами едем автобусом: забастовали железнодорожники.
Автобус взял курс на Реймс.
Едва мы покинули предместья Парижа, как заметили разительную перемену даже в самом облике нашего водителя. У него не было уже той неуверенности, с какой он водил машину по Парижу. Однажды он, выехав с площади Инвалидов, вдруг ринулся против уличного потока. Разгневанный полицейский подбежал к нам, но, увидев гаврский номер и бледное лицо шофера, сказал: «В Париже так не ездят». Сопровождаемый улыбками и насмешливыми возгласами шоферов, мосье Тома свернул в сторону. Мадам Педак схватилась за голову.
Теперь Париж был позади, и наш водитель уверенно держал руки на баранке. Вокруг лежали зеленые поля. Мимо проносились небольшие селения. Первая остановка в городке Мо.
— Здесь живет мой сын, — сказал Тома, — он работает на парижском аэродроме Ле Бурже. Не нашел в Париже квартиры, живет здесь.
Мы ехали то вдоль Марны, то пересекая ее по каменным мостам. Потянулись памятные для французского народа места. Изредка встречались аккуратные военные кладбища и памятники французским солдатам. На старых домах виднелись еще отметины от осколков. Марна как бы хранила у берегов своих реликвии кровавой битвы первой империалистической войны.
Сейчас все было мирно. В открытых окнах показывались женщины в передниках, взмахивавшие зелеными пучками.
— Жены ждут мужей к обеду. Так здесь готовят салат. Сначала его намочат, а затем сушат, чтобы осталось немного влаги, — пополняла наши знания мадам Педак.
Кончились зеленые долины, потянулась холмистая местность, сплошь усеянная виноградниками. Кое-где виднелись небольшие хлопотливые тракторы на резиновом ходу.
— Здесь немало советских тракторов: белорусские, харьковские и владимирские, — говорила мадам Педак. — Должна заметить, особенно хорошо работают белорусские.
Промелькнул дорожный указатель «На Реймс». И тут мы заметили, что наш водитель снова заволновался. Руки его по-прежнему недвижно лежали на баранке, а сам он беспокойно оглядывался по сторонам.
— Эти места я хорошо знаю, — сказал он во время короткой остановки. — Когда мне было восемнадцать лет, я был артиллеристом и защищал Верден.
Таким образом мы узнали, что нашему водителю было шестьдесят три года.
А вдоль дороги мелькали огромные бутылки — реклама шампанского. Проехав в одном из предместий Реймса площадь Сталинграда, мы въехали в тихий, пасмурный город, над которым возвышались расстрелянные в свое время немецкой артиллерией своды величавого Реймского собора. Здесь предстояла ночевка. Но компания позаботилась о том, чтобы мы познакомились в Реймсе с производством шампанского. На заводе шампанского фирмы Тетанже показывал нам производство Люсьен Милан, человек живой и очень веселый. На лифте мы спустились в подвалы, где лежали — одна в одну — десятки тысяч бутылок.
— Первыми виноделами были монахи, они понимали толк в вине, — говорил он, указывая на старые надписи. — Во время осады Вердена здесь были наши солдаты. Шампанское помогало им отражать атаки бошей. Фирма готовится к выставке в Советском Союзе. К сожалению, меня не посылают. Если бы можно, я бы побежал в Москву.
У агрегата, загоняющего пробки в бутылки, мы разговорились с рабочими. Глаза их засверкали радостью, когда они узнали, что мы из Советского Союза. Они крепко пожимали нам руки. С удовольствием произносили слово «камрад». Один из них сказал:
— Французы любят русских.
Другой, словно в присяге, поднял руку со сжатым кулаком:
— Да здравствуют русские! — И добавил: — Американцы — нет!
Прощаясь с Миланом, мы подарили ему маленький сувенир — модель нашего первого спутника. Восторгам Милана не было предела.
— О, я подарю это своей двенадцатилетней дочери! — воскликнул он, целуя нас.
Утром мы отправлялись к Вердену. Сколько лет прошло с тех пор, а в памяти народов Верден остался, остался как символ мужества французского народа, противостоявшего немецкой агрессии.
Автобус шел в гору — Священной дорогой. Французы называют ее так. Здесь же, у дороги, таблички, сообщающие о том, что когда-то на этом месте были деревни. Памятник Андре Мажино — создателю бесславной линии Мажино. И вот на холме высокий серый каменный монумент — памятник героям Вердена. Бесконечные ряды белых крестов. Кладбища, кладбища, кладбища…
Возле монумента голубой автобус. Человек тридцать экскурсантов. Немецкая речь.
— Откуда? — спросили мы одного из них.
— Из Баварии. А вы? — последовал встречный вопрос.
— Из Москвы.
Беседа немедленно прервалась. Баварец заторопился в голубой автобус. Возле бетонных сводов знаменитой траншеи штыкового боя, где на насыпи лежали железные цветы и в землю были вогнаны заржавленные штыки, мы снова встретили немцев из ФРГ. Они фотографировали могилы. И как тут было не вспомнить Раскольникова из «Преступления и наказания», которого безудержно тянуло на место преступления!
Молча мы отправились дальше. Молча вел автобус Тома, только ходящие под кожей желваки выдавали его волнение.
В ГОСТЯХ У КАНОНИКА КИРА
В этот же день уже на закате солнца мы добрались до городка Домреми — родины Жанны д’Арк. Маленький реставрированный домик. Комната, в которой некогда родилась французская девушка Жанна. Холодный каменный пол. Маленькие, слепые окошки, когда-то затянутые бычьими пузырями. Скромный музей. Седой старик — смотритель музея.
— Часто ли посещают этот дом? — спросили мы старика.
— Нет, нет, не часто, — печально ответил он нам. — Совсем не часто.
В полночь автобус вкатил в город Дижон.
На другой день мы разыскали Аликса Мейера — председателя комитета дружественных городов Дижона — Сталинграда — Ковентри. Аликс Мейер возглавляет отдел социального страхования департамента. Был дважды в Советском Союзе, гостил в Москве, Одессе и Сталинграде. Мы застали его в конторе. Он охотно поделился с нами впечатлениями о Советском Союзе.