Анатолий Софронов – Время прощаний и встреч (страница 117)
Здесь, в центре города, совсем не было ощущения, что мы вообще-то находимся на сравнительно небольшом острове всего в двести двадцать пять квадратных миль, — так основательно строился англичанами этот город, строился по всем предположениям навечно. Помнится, что точно такое впечатление осталось у меня от центра столицы Кении Найроби, мало чем отличающемся в архитектуре от деловой части Лондона. Но здесь было то неуловимое, что могло прийти только в последние годы. Когда я навел фотообъектив на велорикшу, по-извозчичьи сидевшего в седле, положив ноги на руль, он взглянул на меня так, что я понял, что он не испытывал ни малейшего желания остаться на фотопленке неизвестного ему пришельца.
Машина колесила по новым, вполне современным кварталам многоэтажных домов, возле которых бегали ребятишки. Огромное количество белья сушилось на балконах, было перекинуто на веревках от дома к дому.
Машина въехала в район старых деревянных домов и скученных рынков. Здесь все лежало навалом: одежда, дешевый текстиль, легкая обувь, фрукты, сладости… Вился синий дымок от жаровень. Бегали ребятишки с поклажей на голове, шли навьюченные до предела женщины. Было очень душно, шумно и по-восточному пестро…
Мы переехали старый мост, переброшенный через забитую пришвартованными баржами пристань. Это были не судоходные баржи, а жилье многих тысяч сингапурцев.
Шофер предложил посмотреть сад-музей, в котором богатый купец при помощи местных художников и скульпторов поставил диковинные фигуры богдыханов и различных зверей. Сад был расположен в стороне от центра города. Несколько человек с любопытством рассматривали ярко раскрашенные фигуры. В маленьком ларьке маленький человек торговал маленькими баночками с тигровой мазью.
И, наконец, мы поднялись на высокую горку, откуда был виден весь Сингапур, в голубовато-золотистой дымке. Со всех сторон синел океан. В разных направлениях шли корабли и танкеры. Дымились трубы старых и новых заводов.
А здесь на горке ярко цвели деревья. Укротители змей протягивали нам руки, на которых толстыми кольцами висели змеи, равнодушно смотря желтыми маленькими глазами на надоевших им, жаждущих экзотики людей. Но экзотики не было. Все вокруг было настолько реально, все жило какой-то своей, вписанной в это океанское побережье жизнью, что и сами змеи, и их желтые глазки казались какими-то старыми, переползшими из давнего-давнего мира.
Уже совсем под вечер мы посетили Сингапурский комитет солидарности народов Азии и Африки и передали его руководителям приглашение для приезда в Советский Союз.
Ночью мы улетали из Сингапура. Густые звезды низко висели над океаном. Дул легкий, освежающий ветерок. В аэропорту было шумно. Пассажиры пересаживались на наш самолет, кто-то оформлял билеты, чтобы лететь в Австралию. Все это мы видели и испытали много раз. Все казалось обычным и даже будничным.
3
СЛОВО О РАБОЧЕМ КЛАССЕ
Праздник… Великий праздник… Это для нас, для тех, кто носит советский паспорт, для тех, кто прожил все эти годы со своей страной, молодой ли, старый. Жизнь идет, каждый год в строй сознательных борцов за идеи Октябрьской революции входят новые миллионы молодежи и на нашей советской земле, и на других землях.
И до сих пор отдается легендарный выстрел «Авроры». Все мы уже словно бы хрестоматийно знаем историю, ее героев, главные события; самое важное, отлично знаем, для чего во главе с Лениным была совершена Октябрьская революция, для чего отдали свои жизни миллионы людей на царской каторге, в годы гражданской войны, в годы испытаний на всем протяжении десятилетий Советской власти. Отдали не только жизни, но свои таланты, свой труд, свой созидательный разум родной земле все, кто, собственно, и составляет основы нашей страны и, главное, ее костяк, рабочий класс — миллионы людей, идущих по зову фабричных и заводских гудков ранним утром и в обед в свои смены к станкам. Все это для нас и далекая история, и очень близкие события. Те, кто был в этих рядах, всегда сохранят в сердце неповторимые краски рассвета, запах промасленной спецовки, гул заводских моторов, всю поэзию жизни рабочего класса, все, что связано с трудом и строительством.
В праздники хочется говорить возвышенно, но сам себя ловишь на том, чтобы слог был не такой уж пафосный, если можно так сказать, обыкновенный, ибо за обыкновенностью и видны те грандиозные события, которые произошли за последние пятьдесят лет. Невольно думаешь о себе, о своих друзьях и о тех, кто живет и трудится, и о тех, кого нет в живых, но по-доброму внесших самое ценное, что есть у человека, — свою жизнь, в жизнь своего народа.
У каждого из нас есть свои университеты, иногда они заканчиваются без получения дипломов. Но и дипломы не всегда сохраняются, не всегда в них заглядываешь. Дипломы желтеют, отметки за науку забываются, остается в памяти главное, что было в тот или иной период жизни и как он, этот период, отразился на тебе. И снова и снова обращаешь свой взгляд к рабочему классу России, многонациональному рабочему классу Советского Союза, к тем, кто создает ценности, ценности вечные, непреходящие.
Кажется, все в юности бывает просто: песня, ребячья дружба, первая любовь, первые увлечения, первые горести и неудачи. Но есть что-то такое, что как бы держит плотно в своем составе, как бетон, все события жизни. Именно в эти дни хочется и вспомнить дни первой пятилетки, зарю, которая осветила строительство первых социалистических гигантов нашей индустрии — Сталинградский тракторный, Кузнецк, Магнитогорск и, конечно же, мой родной и незабываемый «Сельмашстрой», ныне «Ростсельмаш», выросший под Ростовом-на-Дону, в донской степи, сухой и полынной летом, завьюженной и запорошенной снегами зимой. Выросший для того, чтобы дать нашим степям и полям, только входившим в колхозный строй, — трудно, с огрехами, с поражениями и победами, — дать этим степям и полям машины, чтобы работалось сельским труженикам легче, чтобы были большие урожаи, а тяжелый труд землепашца наконец приобрел и в отставшей не только индустриально, но и аграрно России более современные качества. Ох, как это не просто делалось!
Что такое восемнадцать лет? Рубеж жизни. Юноша начинает понимать, что такое труд, потому что сам принимает участие в этом труде. Мы сейчас встречаем в обеденные перерывы или после окончания работы чисто одетых, веселых юношей и девушек, идущих с фабрик и заводов. Не отличишь порой, где рабочий, где инженер, где техник, — настолько изменился и внешний облик нашей рабочей молодежи. А тогда, в 1929 году? Это я помню.
Помню снежные заносы, когда не ходили трамваи, не было автобусов, а надо было прийти к семи часам утра на завод, миновав шесть километров пешком, пробиться через занесенную снегом рощу, в сугробах выше колен, и с горящими от ветра и мороза щеками встать к станку, включить самоход в семь утра, включить его и ждать приближения старого мастера.
И я помню мастеров, которые учили меня. Их уже нет в живых. Старые потомственные металлисты, знающие отлично фрезерные и токарные станки: Александр Герасимович Медведев и Сергей Прокофьевич Французов. Я помню их добрые глаза, добрые и внимательные. Они о нас тогда знали все. А мы смотрели на станки, прибывшие из-за океана, станки, которые только-только были вмонтированы в цемент и бетон, к ним только что был подведен электроток. Еще не было у нас фабрично-заводского обучения, а учили нас прямо у станков наши мастера. Это была нелегкая учеба. Может, и не очень, но мы все-таки понимали, чего стоил каждый фрез, — он оплачен золотом.
Станки, инструменты шли из Америки, Германии, Англии. Наших станков было еще мало. Помню я холодную испарину и даже испуг, когда я работал на резьбофрезерном станке «Пфаутер» и у меня «заел» фрез, остановился самоход. Пока я выключил ток и поднял суппорт, на стол станка медленно упал смоченный эмульсией зуб импортного фреза. О, это было ужасно!
Но все проходит. Прошли и мы период ученичества, и многие из нас стали мастерами. Молодые рабочие, которые и учились и работали на заводе, изучали эти иностранные станки и давали им другие скорости. Сейчас все помнится — каждый год, каждый шаг вперед.
И как же в эти дни не вспомнить мне одного из прекрасных моих друзей, Сергея Лебедева, с которым мы были в одной токарно-фрезерной бригаде, в цехе уборочных машин «Ростсельмаша»! Он обладал высокими качествами руководителя производственной группы, умел, будучи сам молодым, научить других — он стал мастером, а я ушел, как говорится, в литературу. Но именно там, на заводе «Ростсельмаш», мы прошли первую закалку.
Теперь все это стало историей. И каждый наш завод (а их тысячи), и каждая наша фабрика (их также многие тысячи), от самых маленьких до гигантов нашей индустрии, все вместе, — становой хребет нашего государства, которое побеждало и побеждает от первых дней революции до настоящего времени.
И снова работает память… Я вспоминаю все тот же «Ростсельмаш», решеточную мастерскую и себя подручным слесаря. Это было еще раньше, до того как я стал фрезеровщиком. На крыше кузнечно-прессового цеха с бригадой Березина мы монтировали «решетки», а иначе говоря, железные рамы. И вдруг услышали передававшийся по заводу, словно эстафета, клич: