Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 34)

— Придется скоро снижать планы, — говорит начальник промысла и, помолчав, добавляет: — Надо спускаться на большие глубины, осваивать новые породы рыб. А мы все по знакомым квадратам подчищаем. Скоро нас так подожмет, что сразу поумнеем, зашевелимся.

— Ничего нету, — бурчит Носач, глядя на чистый лист самописца. — Вычерпали. Вот и обеспечь тут народный стол! Хорошо Виктору Григорьевичу на берегу планировать. Его там экономические показатели интересуют, а условия выполнения плана теперь диктует море.

— Вот он, — Алексей Алексеевич кивает на океан, — назначает план.

— Милости ждем, — говорю я. — А еще говорим, что мы — владыки.

— Да нет, — раздумчиво возражает начальник промысла. — Это когда-то рыбак ждал милости от моря, и оно давало ему крохи. Теперь просто отбираем. И пролов этот у нас временный. Найдем рыбку, найдем, куда она от человека денется. Где ей с человеком тягаться. У него вон техника, наука! И электросвет, и ультразвук, и телевизор, и гидрофон... Есть гидрофоны, которые записывают шум рыбы при поедании наживки. Через мощные звуковые установки потом проигрывают этот шум в воде и приманивают рыбу с большого расстояния. Она мчится на шум, думая, что ее сородичи пируют, мчится, чтобы тоже утолить голод, — а попадает прямо в трал или рыбосос. От кустарного рыболовства перешли к промышленному, так что кто от кого милости ждет — это еще вопрос. Вернее, его уже нет — природа пощады запросила. Человек с первоклассной технической дубинкой вышел на «божью дорогу». Помните, Иван Грозный назвал моря «божьей дорогой»?

Потом, после рейса, на берегу я вычитаю в книге Э. Манн-Боргезе «Драма океана»:

«За сто лет, с 1850 по 1950 г., отлов рыбы в мире вырос в 10 раз, увеличиваясь в среднем на 25% за десятилетие. Затем он вновь удвоился за период с 1950 по 1960 гг. и еще раз — с 1960 по 1970 гг.».

Каков темп!

— Работа рыбаков приобрела характер истребления, — продолжает начальник промысла. — Посмотрите, как ловят. Лишают популяцию возможности выжить. Не дают рыбе воспроизвести себя, не дают ей созреть и пустить потомство, потому что берут ее во время нереста. Так брали сельдь. В результате пришлось наложить запрет на ее вылов. Понадобится несколько лет, чтобы восстановить стадо. Хотя ученые предупреждали, предсказывали такую ситуацию. Уничтожить можно быстро, а вот восстановить — нужны годы и годы, десятилетия. Если человек будет и дальше так вести себя — разразится катастрофа.

— Но — увы! — неразумное берет верх над разумным, — горько усмехается Алексей Алексеевич. — Иррациональное торжествует в наш рациональный век. Биологические ресурсы океана не выдержат технических перемен при переходе от кустарного рыболовства, чем занимался человек испокон веку, к промышленному, чем он стал заниматься в двадцатом веке.

Потом, на берегу, в «Проблемах Мирового океана» я вычитаю:

«В настоящее время количество промысловой рыбы в Мировом океане составляет около 100 млн. т. Но 15—20% от этого количества необходимо оставлять для восстановления стада. Таким образом, можно вылавливать не более 80—85 млн. т, и мировой промысел уже приближается к этой цифре. Увеличение этой цифры будет означать перелов рыбы, т. е. такое состояние, когда восстановление стада уже невозможно».

— У нас начальник базы был, он говорил: «Где есть вода, там должна быть рыба», — вклинивается в разговор Носач. —А когда его ругали за невыполнение плана, он говорил: «Рыба — не барашек, за хвост не схватишь».

— А где он сейчас?

— На заслуженном отдыхе, — отвечает Носач и хватается за щеку. — О-о, черт, наберут гинекологов в море!

— С лица планеты навсегда исчезло немало видов животных, это теперь всем известно. Одни исчезли, других поместили в Красную книгу. На суше человек уже натворил дел, теперь взялся за океан. А древние индусы говорили: «Этот поток — поток жизни и принадлежит всем». Поток жизни — вот что надо понять! И всем нам надо думать, как спасти его. А мы еще не отвыкли от мысли, что океан — бездонная бочка.

— Море — твое зеркало, сказал Бодлер, — напоминаю я.

— Не очень-то красиво выглядит человек в этом зеркале сегодня, — усмехается начальник промысла.

Спрашиваю его: можно ли еще надеяться на лучшие времена в рыболовстве, ну хотя бы за счет освоения новых районов промысла и внедрения в пищу новых пород рыб? Все же океан огромен, что ни говори.

— Рыбные места уже все известны, все освоены. Может быть, только где-нибудь подо льдом, на полюсе. Но это не решение вопроса.

Алексей Алексеевич задумчиво смотрит на океан, на брызги, что летят и летят шрапнелью в стекло.

— А знаете, — говорит он, — когда-то территориальная зона была на расстоянии полета пушечного ядра от берега — три мили. Потом увеличили до шести, до двенадцати, потом до тридцати семи, дальше — пятьдесят миль, сто двадцать, теперь — двести миль.

— Так будет идти — разделим океан, — говорю я.

— Не исключена возможность, уже есть такие предложения. Разделили же Африку колониальные державы в прошлом веке. Могут и океан.

— Что же получится?

— Черт его знает, что получится! Пошлину будем платить, как на дорогах раньше, при феодалах. И исчезнет «божья дорога».

Помолчав, говорит:

— Вся рыба на шельфах. Жизнь на земле, как известно, — солнце. И рыба идет на нерест и выгул в мелкие места, в прогретые солнцем воды. Там пища, там тепло, там солнце. И теперь, когда государства закрыли шельфы, создалась рискованная ситуация. Вот ирландцы с англичанами все время воюют за рыбные места.

— Что же делать? — спрашиваю я. — Какой выход вообще с рыболовством?

— Голубая революция, — незамедлительно отвечает начальник промысла. И поясняет: — Самим выращивать рыбу в водоемах: в озерах, в прудах, в морях, как выращиваем скот, птицу. Рыбные фермы нужны. Ну представьте: разве мог бы человек прокормить себя в нынешнее время одной охотой или сбором диких съедобных растений? Нет, конечно! Человек давно сеет хлеб и собирает урожай, и это— разумно. Давно разводит скот, и это тоже разумно. Давно садит сады, собирает плоды. Человек давно понял, что хлеб надо сеять — никто другой этого не сделает; что скот надо разводить — никто другой этим заниматься не будет; что надо садить сады — никто другой садить их не станет. Но вот никак не может понять, что океан—это тот же сад, то же поле, то же пастбище. И этот сад, это поле, это пастбище надо культивировать. Человек привык брать безвозмездно, без затрат на выращивание. Разводить надо рыбу, разводить!

— Я своему зятю говорю: ты после института иди занимайся внутренними водоемами, — подает голос Носач. — А он — в океан, и все! А мы сами скоро безработными станем. Ну вот что тут поймаешь! Чисто, как футбольное поле!

Капитан зло тычет пальцем в фишлупу.

Представить себе, что эти капитаны не будут капитанами, — невозможно. У них вся жизнь прошла на море. Это их судьба. Алексей Алексеевич с детства связан с морем. Отец его был штурманом, дядя — капитаном. Жили в Мурманске. Впервые вышел он в море девяти лет от роду, с дядей. Сделал три рейса. Был забавой для всей команды. А попал туда так. Однажды спал у отца в каюте, вдруг слышит голос дяди (сейнеры их стояли рядом у причала): «Возьму-ка я твоего Лешку в море!» —«Бери, — ответил отец. — Только спит он». Когда пришли будить, Лешка уже был готов к дальним плаваниям, в сапогах и в шапке. «Лешка-сказочник» звали его в детстве. Он все, что читал, рассказывал наизусть. Матросам это очень нравилось. Ни радио, ни газет, ни тем более телевизора тогда на судне не было. Раньше, в старину, поморы брали с собой сказителей, чтобы развлекали на досуге, особенно длинными полярными ночами на зимовьях, где-нибудь на Новой Земле, куда ходили за морским зверем. Вот и маленький Алешка эту судовую роль исполнял. Воевал он, как ни странно, не моряком, а зенитчиком. Но после демобилизации сразу же поехал в Архангельск, на флот, затем на Балтику. Ходил в море простым матросом, потом стал капитаном, а потом и Героем Соц-труда.

— Да, — повторяет Алексей Алексеевич, — надо разводить голубые огороды, делать морские фермы.

— Но я читал, — говорю я, — что у нас только в Каспий и Черное море выпускают около десяти миллиардов особей молоди семги, что тридцать процентов мирового вылова лосося — это искусственно выведенная рыба и что Советский Союз и Япония ежегодно выпускают в море почти два миллиарда лососей. Два миллиарда! Представить только!

— А надо двадцать миллиардов, вот в чем дело! — сбивает мой восторг начальник промысла. — Разведением рыб мы занимаемся, это верно. Но цифры, которые вы привели, несмотря на их величину смехотворно малы, чтобы об этом говорить серьезно.

— Сейчас все на криля надеются, — опять подает голос капитан.

— Криля много, это верно, — соглашается начальник промысла. —Но это — не панацея. Не будем забывать про нефть. Ее все больше и больше льется в океан, и она может погубить и криль, и весь планктон.

— Отбираем пищу у китов?—спрашиваю я.

— Все равно подохнут без еды, — вмешивается в разговор штурман Гена. — Уж лучше перебить, чем голодом морить.

Начальник промысла долго и внимательно смотрит на штурмана и говорит:

— Главное в том, что некоторые, в отличие от своих отцов, лишены чувства священного уважения к чужой жизни и ответственности перед будущим.