Анатолий Соболев – Якорей не бросать (страница 36)

— Старший помощник Зверьков.

—    Передайте капитану, товарищ Зверьков, как только он перестанет болеть, чтобы завтра утром прислал за мной катер.

— С удовольствием передам, Алексей Алексеевич, — обрадованно говорит старпом «Лунохода». — Я сам приду за вами. Еще какие указания будут, Алексей Алексеевич?

— Нет. Все.

Начальник промысла прищелкивает трубку к рации.

Из разговора Алексея Алексеевича и Носача узнаю, что на «Луноходе» ЧП. Не поладили капитан и первый помощник.

— Знаете, что самое страшное в море? — спрашивает Алексей Алексеевич.

— Ну-у... — пожимаю я плечами и гадаю: — Наверное, буря, циклон, катастрофа...

— Самое страшное в море — это склока на судне.

Лицо его хмуро, он смотрит в иллюминатор в сторону «Лунохода»—тот у нас по правому борту, за горизонтом. И я, глядя на начальника промысла, думал: «Ну несдобровать им там! У него рука твердая».

ОСЛЕПИТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ ПОБЕДЫ 

— Почтим память павших!

Хриплый голос Носача напряженно вздрагивает. Матросы поднимаются, стоят, хмуро сдвинув брови. Они молоды, румяны, войны не знают. Счастливые люди!

«Катунь» слегка покачивает, на камбузе позвякивает что-то, будто солдатский котелок тех давних и грозных времен, а здесь, в столовой, тишина.

За иллюминаторами ослепительный день — с ветром и ознобным отблеском солнца по зеленой холодной волне.

— Прошу садиться, — говорит Носач. — Слово Римме Васильевне, ветерану войны.

Мы садимся, а Римма Васильевна, наш судовой врач, начинает рассказывать молодым рыбакам, как в войну она работала в военном госпитале, где лежали раненные в лицо, как делали пластические операции солдатам, которые остались без ушей, без скул, без носа, как уговаривали людей быть мужественными, уговаривали тех, кто на фронте совершал чудеса храбрости, а потом, изувеченный, страшился показаться знакомым и родным. Они не откликались на письма жен, невест, просили товарищей по палате написать об их гибели, чтобы уехать в другие края, где никто их не знает...

— Ветеранов приглашаю в кают-компанию на праздничный ужин, — говорит Носач.

В кают-компании накрыт стол. Нас шестеро, ветеранов: сам капитан, начпрод Егорыч, старший тралмастер Соловьев, механик-наладчик Петр, Римма Васильевна и я.

— За Победу!—поднимает стакан капитан.

За столом нет веселья. Хочется молчать и думать о своем. И еще боль в сердце. Эта боль всегда настигает меня Девятого мая. Каждый из нас в ту войну шел своим путем, но общей дорогой к Победе. И вот теперь мы сидим за столом на судне, посреди океана. Люди одного поколения, оставшиеся в живых.

— Хотите верьте, хотите нет, а на войне я был счастливым, — вдруг говорит механик-наладчик Петр, сухощавый, медлительный, о чем-то все время думающий человек, и со смущенной полуулыбкой глядит на всех. — Молод был, наверное, — тут же оправдывается он, но, поняв, что никто не собирается ему возражать, смелеет. — А после войны потерял себя. Не знал, как жить. Сначала погулял, конечно, как водится, а потом потерял себя. На фронте командиром батареи был, дело свое знал до тонкости. — Лицо его строжает, красивеет, наверное, он видит себя молодым командиром. — Везучий был. Один раз только и ранило серьезно, в Чехословакии уже, в апреле, а так — все царапины были. День Победы в госпитале встретил. Лежу, а сам думаю, что делать после войны буду. Специальности никакой. Десять классов кончил — и сразу на фронт. Мирной жизни совсем не нюхал. Четыре года только и знал, что по танкам бил, окапывался, опять стрелял, менял позиции. И на всем готовом: накормят, оденут, прикажут, что делать. А на «гражданке» самому о себе думать надо, кормить себя. Испугался.

Петр виновато усмехается, мол, извините, если что не так сказал. И уходит в себя, задумчиво прихлебывая из стакана.

Я считаю орденские планки на его пиджаке — одиннадцать! Вернулся человек с войны, вся грудь в орденах, а как жить, что делать — не знал. И не один он был такой.

—    У нас в госпитале, — застенчиво улыбается Римма Васильевна, она всегда улыбается застенчиво, — раненые перед выпиской плакали. Тоже не знали, что делать будут в мирной жизни. Да еще лица у всех изуродованы. Страшно смотреть. Самоубийства были. Или спивались.

Я вспоминаю, что после войны многие матросы и старшины оставались на сверхсрочную. Тоже не знали, что делать в незнакомой мирной жизни, боялись ее, как это ни странно теперь звучит.

—    А я вот вспомнил, как друг меня вытащил к своим, — поворачивает разговор на другой курс капитан. — В сорок втором, на Волховском фронте. Я тогда артиллерийским разведчиком был. Сидим с корешем, корректируем огонь нашей батареи. А тут немцы ударили — и наши отошли. Меня в ногу ранило. Идти не могу. Потащил он меня. А март был, распутица уже наступила, ручьи вздулись, снег мокрый, рыхлый. Двое суток тащил он меня. «Брось», — говорю. А он мне: «Ты бы бросил меня?» — «Не из тех», — говорю. «Ну и я не из тех». Дотащил. Побратимами стали. До сих пор в гости друг к другу ездим. Я тогда в морском батальоне воевал. С Тихого мы прибыли — и сразу на Волховский. Когда война началась — я на Тихоокеанском служил, на торпедном катере.

Носач рассказывает, а я вдруг вспоминаю, как однажды в Слюдянке, на Байкале, где в сорок третьем спешно заканчивал водолазную школу, встретился мне на улице старшина второй статьи, высокий, носатый, с пшеничными усами и с дерзкими серыми глазами. Он шел по улице бравой походкой и победно кидал взгляды по сторонам. Когда мы с ним столкнулись, он был крайне изумлен. «Кореш, ты откуда здесь? — спросил он меня. — В отпуске, что ль? По ранению?» — «Нет, — ответил я. — Учусь». — «Где учишься?» — еще с большим удивлением спросил старшина. «В водолазной школе». — «В водолазной? Тут что, школа есть?» — «Есть. Из Балаклавы, с Черного моря перевели», — охотно пояснил я ему.

Он присвистнул и разочарованно посмотрел на меня. Это было для него открытием, и, как теперь я понимаю, неприятным. Он хотел покрасоваться, поразить далекую, затерянную в сибирских просторах станцию своим морским видом, а тут — на тебе! — водолазная школа и моряки запросто ходят по улицам.

«И много вас тут?» — все еще с удивлением, но уже бесцветным голосом спросил он. «Много». — «Сколько?» — «Много». — «Военная тайна?» — уже серьезно спросил он меня. Я кивнул. «Ну ладно, будь здоров, салага». Он сразу определил, что я еще зеленый. «А я на фронт еду. С Тихого. Эшелон на станции стоит», — сразил он меня и пошагал нарочито вразвалку, чтобы дать понять, что он не какой-нибудь салажонок вроде меня, а бывалый моряк, даже по земле разучился ходить...

— Это не ты был? — спрашиваю у Носача, рассказав про старшину. — Похож на тебя.

Тот давний старшина действительно очень походил на Носача: и бравой выправкой, и напористостью, и усами, и лихо заломленной набекрень «мичманкой».

— В каком году это было? — заинтересованно смотрит на меня капитан.

— В сорок третьем.

— Нет. В сорок третьем я уже на крейсере «Максим Горький» был, в Ленинграде. А через Слюдянку я ехал, — улыбается воспоминаниям Носач. — Не только ехал, но и ходил по ней, как тот старшина. Я ведь там до войны учился в школе. Двухэтажная такая, белая, каменная. Пока эшелон стоял на станции, сбегал я к тетке и в школу.

— У нас в ней учебные классы были, — говорю я. — Водолазную технику изучали.

— Ну?! — удивленно восклицает Носач.

Все за столом улыбаются такому стечению обстоятельств. Оказывается, были мы с капитаном в одних и тех же местах, жизненные тропки наши уже пересекались, только сами мы того не ведали.

— А родом я со станции Выдрино, — говорит Носач, — от Слюдянки недалеко.

— Знаю я Выдрино, — говорю я. — Мы там бревна грузили на железнодорожные платформы. Вся водолазная школа. И дезертира ловили.

— В Выдрине? — не верит своим ушам капитан.

— В Выдрине.

Тогда ночью подняли нас по тревоге и приказали поймать дезертира. Он ударил ножом Вальку Скудина, с которым потом уже, в мирной жизни встретился я через семнадцать лет на перроне челябинского вокзала и узнал его по шраму на лице. А тогда, в сорок третьем, вез я его до Слюдянки в «пятьсот веселом». Едва живого довез до нашего госпиталя.

— Ну надо же! — удивляется Шевчук. Он тоже с нами за столом. Пришел, присел с краю, поздравил нас с Победой. — Нарочно не придумать. Вот жизнь! Как вывернет что-нибудь!

Капитан растроганно глядит на меня и ударяется в воспоминания о чудо-озере Байкале, о тайге, о рыбалке.

— Вода там самая светлая, — подтверждаю я. — Спустишься на глубину, а все равно видать далеко. Потом где бы ни был я, на каком бы море ни спускался на дно по своей водолазной профессии, более чистой и более светлой воды не видывал.

Капитан с гордой улыбкой посматривает на всех. Очень доволен, что хвалю я Байкал, где прошло его детство.

— Выпьем за наши родные места, — предлагает он. Все охотно поддерживают его тост.

— А ты чего? — спрашивает Носач Егорыча. —Не пью, — отвечает начпрод.

— Совсем не пьешь?

— Ни грамма.

— Чего так? Болеешь? — допытывается капитан.

— Нет, здоровый. Клятву дал.

— Какую?

— Да долго рассказывать, —хочет уклониться от объяснений Егорыч.

— А ты расскажи, — настаивает Носач, — сегодня у нас вечер рассказов.

— Я перед войной в Западной Украине служил, — начинает Егорыч. — Только что в офицеры меня произвели. В летних лагерях стояли, в лесу. А в первый день войны жена ко мне приехала. Мне командир полка в субботу вечером три дня отпуску дал по такому случаю, а в воскресенье в полдень, уже бомбежка первая была, прикатила она. И тут же на другой поезд обратно начал я ее пристраивать. Всего и виделись-то полдня, да и те я за билетом бился, а она в зале ожидания сидела. Но все же к вечеру посадил я ее, а сам к хозяйке на квартиру вернулся. Была у меня там бутылка, припас для встречи. Ну, осушил я ее с горя и уснул. Намаялся. И до утра — как мертвый. А утром смотрю — нет гимнастерки, я ее на стул повесил. Все перерыл в комнате — нету. Я к хозяйке. Она клянется, что никого постороннего не было, некому взять. Смотрю, окно у меня в сад открыто. В окно, думаю, стащили гимнастерку. Да гимнастерка-то — черт с ней! Главное — партбилет и удостоверение офицера. Я за голову схватился. Что делать?