Анатолий Соболев – Безумству храбрых... (страница 17)

Женька думал, что это шутка. Но дело обернулось всерьез. Ребята не давали ему еды. А так как катер стоял на рейде, пожаловаться было некому. Женька два дня питался сгущенным молоком, которого припас порядочно. После этого случая при одном слове "молоко" он бледнел и чувствовал тошноту.

На отрядном комсомольском собрании принимали в комсомол Степана Кондакова.

Комсорг отряда Ласточкин зачитал заявление Кондакова и попросил его к столу. Степан подошел к столу, покрытому красным сукном, за которым сидели лейтенант Свиридов, Ласточкин и Толик Малахов — член комсомольского бюро.

— Расскажи свою биографию, — сказал Ласточкин.

Степан переступал с ноги на ногу. И во всей медвежьей фигуре Степана было столько беспомощности, что Федор подумал: "Чего он, чудак, так волнуется?"

— Ну давай, чего ты? — нетерпеливо шепнул Ласточкин. — Рассказывай.

Степан откашлялся и неожиданно сказал:

— Сестренки у меня есть, четыре. Маленькие...

Степан запнулся, увидев улыбки товарищей. Федор разглядел в руках Степана треугольник письма.

— Мать есть. Отца нету. В финскую убили...

— Ты биографию давай! — подсказал Ласточкин. — Когда родился, где и прочее.

Степан угрюмо посмотрел на него и ответил:

— Я и говорю: сестренки дома остались. Маленькие. Самая старшая в школу нынче пойдет, а есть нечего. Вот...

— Да ты родился-то когда? — в отчаянии взъерошил кудри Ласточкин.

Он терпеть не мог отступлений от раз заведенного порядка.

— Чего родился? — начал сердиться Степан. — Родился, когда и все, в двадцать шестом. Я говорю: сестренкам есть нечего, а мы тут сало, масло... Как паны. И деньги еще...

Горячий, подвижный, как и все южане, Ласточкин вскочил и нетерпеливо спросил у всех:

— Товарищи комсомольцы, кто будет выступать насчет кандидатуры Кондакова?

— Подождите, Ласточкин, — вмешался лейтенант Свиридов. — Дайте Кондакову высказаться.

— Я все сказал, — буркнул Степан и попер медведем на место.

Ласточкин только руками развел, по губам Свиридова скользнула сдержанная улыбка, но глаза были серьезные.

— Товарищи комсомольцы, кто будет говорить? — снова спросил Ласточкин. 

— Я буду, я скажу, — поднялся Толик. — На Байкале бревно меня чуть не задавило. Если бы не он, задавило б. На него можно положиться. Принять его надо.

Толик сел.

— Кто еще? — спросил Ласточкин.

— Я еще, — неожиданно для себя сказал Федор. — Я тоже, чтобы принять. Смелый он. Я... я струсил тогда, когда мичмана убило, а он... он смелый.

Федор так же внезапно сел, как и встал. У него взмокла спина и колотилось сердце.

Кондакова приняли единогласно.

Потом Ласточкин говорил, что нельзя терять время и надо учиться, как это делает Малахов. И что годы идут, а некоторые только и думают, как бы попасть на танцульки да в "козла" забивают.

Собрание уже кончилось, когда Степан попросил слова.

— Я насчет подводных часов. Насчет оплаты. Не много ли нам платят? И вообще, надо ли? Мы ведь служим, а не деньги зарабатываем. Нас кормят, поят, одевают, водку дают да еще и деньги платят. Другие матросы: радисты, мотористы... не получают таких денег, а служат вместе с нами, в одних условиях. А восстанавливать силы, которые под водой, значит, теряем, нам дополнительный паек дают, сало, масло... А деньги еще зачем? Не надо платить эти деньги. Пусть они идут на оборону или там в тыл... ребятишкам.

Степан сел под любопытными взглядами матросов. Ласточкин собирался разразиться восторженной речью в поддержку Степана. Но его опередил лейтенант Свиридов, попросив разрешения выступить.

— Предложение матроса Кондакова, — начал лейтенант, — очень интересное, патриотическое. Но у комсомольского собрания нет полномочий решать такие вопросы: отменять или не отменять оплату подводных часов. Это дело командования и... вообще правительства. Я предложу другое: собрать деньги на постройку водолазного катера. Катеров не хватает. Давайте соберем деньги и попросим командование построенный на эти деньги катер назвать "Североморский водолаз". Как вы считаете, комсомольцы?

— Правильно, — рубанул воздух рукой Ласточкин.

Собрание зашумело.

— Соберем!

— Голосуем!

Степан снова поднялся.

— Я еще скажу. О приписке подводных часов. Здесь все зависит от совести старшины водолазной станции. Водолаз пробудет в воде час, а ему записывают минут десять-пятнадцать лишних, пока его раздевают, и получает он, как за полтора часа.

— примеры нужны, Кондаков, — вставил Свиридов. — Иначе это голословно.

— Можно и примеры. Старшина Демыкин приписывает часы себе и своим водолазам.

— Неправда! — выкрикнул Демыкин.

— Нет, правда! — повернулся к нему Степан. — Могу доказать. В рыбном порту причал ремонтировали — катера наши бортами терлись. Пойдем под воду с тобой вместе и выйдем вместе, а часы написаны разные. Я это нечаянно узнал. Ваш журнал подводных часов в руки попал. Смотрю: ходили вместе под воду, а часы разные стоят. Следить я тогда начал. И оказалось, что приписываешь ты не только себе, но и Коптяеву с Соловьевым.

— А ты пожалел, что тебе меньше? — тихо процедил Демыкин, вытирая вспотевший лоб.

— Ты громче говори! Чего шепчешь! — покраснел Степан. — Пусть все слышат. Да, я пожалел. Только не о том, что меньше тебя получаю, а о том, что не в штрафной роте ты! Люди жизнь на фронте отдают, ребятишки дома голодают, а вы тут часики приписываете Да вас за это... — задохнулся Степан, — расстрелять мало!..

Бездонные трюмы транспорта разгружали от консервов, ботинок, кожи и брусков меди. Работали день и ночь. Забыли, когда и на берегу были.

Но однажды в кубрик ворвался Женька и заорал:

— Кореша! Командование расщедрилось и отвалило по пять часов уволниловки. В восемнадцать ноль-ноль зайдет рейсовый катер, а в восемнадцать тридцать будем в Мурманске. Наводи шик! Сегодня танцы в клубе рыбаков.

Насвистывая, перебрасываясь шутками, матросы принялись чиститься, гладиться и драить пуговицы. Толик решил даже побриться и критически рассматривал в зеркало первый пух на подбородке.

Женька минуту глядел на него, потом подмигнул ребятам и сказал Толику:

— Ну и зарос ты! Чертовски! Как старый морской волк в дальнем плавании. Дай-ка я тебя обработаю, как в лучшей парикмахерской Лондона.

— Давай, — согласился Толик. — Сделай мне норвежскую бороду.

— Пожалуйста, — раскланялся Женька. — Вы, милорд, прекрасно заросли этим цыплячьим пухом, а мы из него сделаем вам бороду египетского фараона. Разинь-ка рот пошире!

Толик брился первый раз в жизни и открыл рот. Женька сунул ему туда густо намыленный помазок. Толик инстинктивно сжал губы, а Бабкин медленно, с горящими от удовольствия глазами вытащил изо рта Толика уже хорошо очищенный помазок.

Толик какое-то мгновение ошалело хлопал глазами, потом стал ругаться. Изо рта его летели радужные мыльные пузыри.

Ребята хохотали до изнеможения. И только когда увидели на глазах Толика слезы, насупились.

— Ты эти штучки брось! — угрюмо предупредил Степан.

— Шуток не понимаете? — невинно спросил Бабкин. — Ходите, будто по сто лет вам! Страшно серьезные. То нельзя, другое не делай. Как надзиратели.

— Все равно брось. Поганые эти штучки, — все больше мрачнел Степан.

— Ну, а ты идейным прямо на глазах становишься, — усмехнулся Женька. — Только приняли, а уже права качать начинаешь.

Назревала ссора. Хорошо, что заглянул вахтенный и подстегнул:

— Рейсовый показался! Выходи на построение!

Увольняющиеся на берег построились на корме.

Толику в этот день не везло.

Лейтенант Свиридов вывел его из строя за клинья в брюках. Вывел и Мухтара.