Анатолий Смоленский – Рождество (страница 2)
– Да, если сильно меня разволновать, то смотрю в будущее и бегло все охватываю. Вот судьба со мною и шутит! Мне бы хотелось родиться в королевской семье, но только чур в 20 веке. А если в средние века, то нет гарантии, что не задушили бы в колыбели алчные родственнички. Однако, хорошо, что оказался не в Гонконге на улице, бездомный, в коробке из-под холодильника и, слава Создателю даже, не в Индии среди касты «неприкасаемых». Эх! Это мысленно я ношусь по странам света и временам, а тело меня не слушается! Ну что же, придется осесть здесь, в Советской России и пить горькую чашу нелёгкой доли вместе с вами.
– Не грусти маленький, здесь не плохо живется, а порою весело: парады, демонстрации, праздники, соцсоревнования всякие, энтузиазм порою охватывает трудящихся и это интересно! Бездомных нет у нас и голодных тоже, коммунистическая партия заботится о будущем! Строим коммунизм!
– Да уж построите! Только совсем другое и другие за вас построят, и позаботятся о вас доверчивых, алчные предатели. Ну да ладно, будем оптимистами, всё это будет не скоро! Сейчас вам вольготно, тепло и сытно, за вредность молоко дают! Остаюсь, тем более деваться уже не куда, буду обживаться здесь с вами. Иди добрая тётушка, ты ведь куда-то спешила. Утомил я тебя своими расспросами, извини, все как-то невероятно быстро случилось. Проспал я своё желанное распределение, видно душа не в ту первую клеточку угодила! Не там кроссинговер пошел! Судьба!
– Да, совсем заболталась я, а до рассвета еще с десяток должны родиться, и все младенцы мне в руки падают! Вот это таинство я больше всего люблю в своей жизни! Ты меня понимаешь?
– Как будто бы понимаю! Значит и я только что родился и упал к тебе в подол или в руки, прямо, как и они, эти крикуны. А я посмотрю, как же им не орать-то, жизнь у них не сахарно начинается, если их влажными тряпками скручивают накрепко словно в психиатрической лечебнице буйных, а перед этим зверством, другое изуверство: шлёпают по пяткам будто приспешники Аполлона обнаружили Ахиллесову пяту. Наверное, приучают к суровой социалистической действительности. Или же такой умысел: освободившись потом из этих застенков, вдохнув свободными легкими раздольный свежий воздух, полнее ощущаешь радость воли вольной? Другого объяснения пока не нахожу.
– Ладно размышляй здесь, если охота пофилософствовать, а меня уж зовут, это созрели другие мамочки! Я навещу тебя. – акушерка упорхнула в другой зал, откуда доносились мучительные стенания. Прошла насыщенная событиями ночь и вместе с утром наступила вожделенная тишина. Слегка покачиваясь от усталости, ко мне подошла моя знакомая акушерка, ставшая мне совсем не чужой. У древних евреев считалось, если наложница принимает при рождении дитя в свои руки, то она становится законной матерью рожденного младенца. Так у моей знакомицы, почитай добрая половина города родни.
– Как мой собеседник, этой счастливой, волшебной ночи, поживает? Рассматривал ли сны, отдыхал ли как все, или проблемы не дают сомкнуть глаза? А я, сегодня нашла здесь полное удовлетворение: столько замечательных людей прибавилось сегодня у нас в Советской России сегодня, и все когда-то будут трудиться или станут врачами, учеными. Я после каждой такой ночи загадываю и мечтаю об их интересных судьбах. И ты меня порадовал сегодня, наверняка будешь когда-нибудь лучшим. Чтобы не случилось ты найдешь в себе силы стать настоящим. Я так хочу этого!
– Да, чя тоже размышлял, какая ты хорошая и добрая! А вначале я был отвратительно подозрителен к тебе! Прости уж, все случилось так внезапно и неожиданно, никто не предупредил меня о надвигающихся событиях. Как же тебя зовут милая сестричка? Я знаю, что меня скоро назовут Станислав или Стас, а какое твое имя, не было возможности узнать?
– Я, Маргарита, дитя моё. Пора тебя нести к твоей настоящей единокровной маме, она заждалась и немало волнуется, придя в себя от своих тяжких страданий, причиной которых являешься ты. Только прошу тебя, не разговаривай с нею так как со мною. Ты и меня вначале напугал и её психику можешь травмировать и пропадет у неё молоко, а это твое единственное питание теперь надолго, так что будь сдержанным, а мы с тобою еще поболтаем, ведь к маме тебя будут приносить на время кормления, пока лишь а я в свободную минуту буду к тебе забегать.
– Ладно, мама-Рита, обязательно приходи, я буду ждать, а теперь неси меня, проголодался я, с рождения маковой росинки в рот не попало. А когда навестишь в следующий раз, то расскажу тебе сказку о жизни Иосифа и его братьев пока все живо в моей памяти. Может быть, ты заснешь от усталости и моего повествования, но зато отдохнешь немного перед твоими бесконечными родовспоможениями, будто на конвейере, умножающими наш славный народ.
Предупреждаю вежливого читателя, все что далее последует, будут только моими интимными эпизодами из жизни. Повествую лишь только потому, что уж больно разболелась моя душа, жаждет выхода на волю моё страдание немного печальное. Нет, скорее всего в нем, больше радости чем грусти. А другой раз вспомню свои курьёзности, и заливаюсь слезами от безудержного смеха! Бывает же такое от наивного неразумия!
3. Вариации на тему глубокой юности.
Первое что вспоминается, после незабываемых встреч с Маргаритой в момент рождества, это был маленький уютный дворик в весеннюю пору, шелест ветвей переросшей сирени, которую пока никто не драл, очевидно не подросли ещё влюбленные отроки заинтересованные посягнуть на её густую крону. Сирень та была украшена обилием розовых цветков на верхушке и по бокам, а их аромат, принесенный порывами теплого ветра, кружил голову даже мне младенцу нескольких недель от роду. Прямо под кустом спряталась скамеечка, на которой сидит мама и читает толстую книгу, а рядом в железной, скрипящей коляске спит младенец. Проснувшись, заворожено смотрю на её склоненную фигуру, ловлю взгляд добрых, озорных глаз. В ней все большое и малое, то, что может случиться со мною, озираю окружающее и хочу узнать, как, вообще-то, обстоят дела. Открываю рот чтобы осведомиться, что там пишут в газетах . . . Но в последний момент сдерживаюсь, вспоминая обет, данный Маргарите. Меня притягивает к матушке странная сила. И тогда, когда вдруг просыпаюсь и ее не обнаруживаю рядом я начинаю выворачиваться и кричать – это выходит само собою, хотя ощущаю всю безобразность своего поступка, просто ее присутствие мне необходимо всегда. Люблю, когда меня обнимают и держат лежа или стоя. Когда я лежу, меня, чаще всего, обильно кормят, в этот момент ослабляются тесные путы, и моя ручонка может дотронуться до нее, теплой наполненной жизнью и этой жизнью она делится со мною, я вбираю ее, наполняя щеки, тогда мы едины в нашем блаженстве. А когда удостаиваюсь постоять на ее руке моя щека прикасается к ней, я чувствую ее шею и мягкие волосы с уложенной толстой косичкой. Другой рукой она что-нибудь делает нужное и необходимое, а я кошусь взглядом, с интересом наблюдая вокруг. Я быстро росту и мне это нравится. Чувствую со мной случается необычное – раньше был как вещь, куда положат, там и застываю в ожидании разворачивающихся событий, а теперь шустр и весел забавно мелькают руки колени я так рад и смеюсь до визга. Мама улыбается и стоя на коленях, подхватывает меня одновременно под брюшко и грудь своею сильной, и мягкой рукою и я делаю вираж по воздуху, который заканчивается в ее объятиях и теперь мы уже вместе о чем-то смеемся. Затем брала меня под мышки и вскидывала вверх, а я, в полетном экстазе, умудрялся еще оттолкнуться ногами от ее колен и прыгать выше, и выше заливаясь от хохота.
У меня есть и папа, но он, наверное, очень занят и не часто бывает рядом, а когда приходит, всегда что-то расскажет интересное и дельное, я его тоже люблю, но иногда замечаю, что он сердится на маму, а мама на него и происходит что-то не правильное. Но я же знаю: день это или ночь, если вы рядом значит тепло и благостно. Не хмурьтесь, загляните мне в глаза я вам так рад, моя рожица расплывается в беззубой улыбке, стремно, конечно, но за то добродушно и радостно. И вы смотрите так же друг на друга, даже если вдруг беда или огорчение, они вас должны сплотить и сблизить еще больше, ведь вас двое было, а теперь уже трое, я подрасту и помогу вам, только дождитесь меня большого.
4. Превратности ледникового периода.
Свезли меня в ясли (не поручают мне пустую квартиру), отстойное местечко оказалось. Слава создателю – этот период был не долог. Но как несправедливо со мною обходились! Мама, меня уже увесистого, брала на руки, и мы шли гулять на улицу, подходили к желтому дому с большой аркой. Проходя через нее, появлялся этот не высокий домик с прогулочным двориком, где меня оставляли. Всякий раз появлялась чужая тетушка и меня ей передавали, и каждый раз меня охватывал пронизывающий животный ужас. Я цепко хватался за мамину одежду, а с другой стороны меня подхватывала тетка и тянула к себе. Конечно, горю моему не было предела, и я не сдерживался, кричал громко и лил слезы, извещая всех о творящейся несправедливости. Весь дворик с его обитателями слышал это насилие и надеюсь, сочувствовал мне, но ничего не предпринимал – это странно, что, когда кому-то плохо, а от сограждан помощи не дождаться. Но в этот момент мама опять брала меня к себе на руки, стараясь успокоить, что-нибудь интересное рассказывала в рот впихивала что-либо вкусное, я успокаивался, посчитав, что вначале была неудачная шутка или эдакая неудачная игра и, повеселев, терял бдительность. А в этот момент происходила передача наивного ребенка, мама же стремительно удалялась. Не нужно свидетельствовать, как меня это удивляло, и какой крик оглашал окрестности, когда становилось ясно, как низко и бесчестно меня провели. Надо сказать, что в отсутствие мамы со мною были не так уж доброжелательны и отвопив положенное до хрипоты, приходилось угрюмо замолкать, поминутно вздрагивая и тяжело вздыхая, проглатывая вместе со слезами свою нелегкую судьбу. Это, пожалуй, была первая моя самостоятельная жизнь, в которой сделал вывод, что если я спокоен, то и рядом не такое уж враждебное окружение. А затем вовлекался в какой-нибудь не хитрый игровой процесс. Но на следующий день все повторялось сначала. Досадно и обидно. Если бы мне могли растолковать, что маме нужно идти на работу, мол такова жизнь сынок, быть может, я вел бы себя поспокойнее и не разыгрывались бы этот пессимизм да трагедия изо дня в день, ведь я не глупыш какой-нибудь. Мурыжили меня здесь относительно долго, однако освободился я из этих мест только тогда, когда заболел не хорошей болезнью «глистной инвазией».