Анатолий Шинкин – Любовь – это да! (страница 2)
Взял за талию, она положила руки мне на грудь, сразу перенесла и обхватила за шею, прижалась, задышала прерывисто в плечо, и стало жарко в холодном зале. Не дотанцевав, двинулись, не расцепляя руки, к выходу. За бортом воспоминаний остались сто метров пути до общаги. А в комнате начали целоваться. Губы обволакивали не только рот, но, кажется, все тело до самых пяток, и, мы, боясь потерять и потеряться, притягивали и прижимали друг друга и мешали себе раздеться. Наверное, о чем-то говорили, но, скорее всего, нет. Ее имя я узнал дня через три, из случайно услышанного разговора.
А потом срочная и долгая командировка на другой конец страны, сессия, плавно перешедшая в отпуск. В поселок я вернулся только через полгода, когда Надя Молдаванка уже была женой Сереги кранового и, как говорится, готовилась стать матерью. Кстати, с Надей мы так серьезно сексуально "оторвались", что уже в командировке заметил полное отсутствие влечения к прекрасному полу. Не вернулось либидо и на сессии, зато резко подросли учебные показатели, не только мои, но и всей нашей на девяносто процентов девчачьей группы.
В отпуск к родителям явился душевно опустошенным и, в переживаниях о своей мужской состоятельности, отдался пьянству. Сознание и жизнь вернулись в тот момент, когда "вспахивал сексуальную ниву" на Верке Тракторе.
Верку местные парни прозвали Трактором за неостановимый сексуальный напор и физическую мощь. Верке хронически не хватало секса, и она просто втаскивала на себя приглянувшегося парня или мужичка, не стесняясь и кулачком крепеньким приложить, если у партнера не находилось достаточно сил и желания удовлетворить немеренные потребности. Впрочем, сильный пол особых претензий не высказывал: фигура у Верки – супер и лицом не дурнушка.
Воспользовалась Верка пьяной отключкой, а у меня и рот до ушей – в порядке инструмент. Покувыркались недельку. Родители мои, уговаривая сынищу покинуть Севера, обещали машину подарить, но, узнав, с кем провожу ночи, быстренько взяли билет до Тюмени, собрали сумку и сунули полусонного досыпать в плацкартном вагоне, рейсом на Севера.
– О чем размечтался? – Серега толкнул в руку стаканом с водкой.
– Нет, я пас. Банный день – это серьезно, а пойло уже кончается
– Успеешь еще, – заплетающимся голосом попытался убеждать Вадик. – Сейчас еще сгоняем.
– Магазин закрыт – предпраздничный день.
– Вин с пид земли достанет, – гордо проинформировал Колян.
– Нет. Всех с наступающим праздником.
После бани тридцатиградусный мороз уже не воспринимался, хмель улетучился. Я бодро взбежал по деревянным ступенькам крыльца, открыл дверь и столкнулся с Наденькой.
– Я к подругам хотела зайти, пока мой спит. Увидела тебя в окно и решила подождать.
Три года не слышанный голос прозвучал в ушах музыкой: густой, глубокий, теплый, – век бы слушал.
– А я это,… из бани.
– Вижу. Может, пригласишь зайти? Посмотрю, что у тебя изменилось?
Как будто что-то действительно может измениться в общаге. Изменилось, время остановилось напрочь и колыхалось в неясной осязаемой неотчетливой полудреме. Взял ее правое запястье, продвинул пальцы, поглаживая теплую кожу под рукавом шубы, и молча смотрел в глаза. Те же коричневые точки на зеленой радужке – по шесть на каждой.
Как прежде, не расцепляя рук, прошли в комнату. Помог снять шубу.
– Чаю хочешь?
Надя улыбнулась, засмеялась, а следом и я захохотал. Трудно было выдумать более глупый вопрос: в прежних отношениях не хватало времени ни на чаи, ни на обеды, даже на разговоры. Только однажды пришло в голову устроить подруге "романтический вечер". Достал за тройную цену (сухой закон) бутылку водки, разогрел полную сковороду гречневой каши с тушенкой, нарезал свежего хлеба. Кашу и хлеб успели съесть утром, перед работой, а водка так и простояла. За час до отъезда в командировку выпили с Серегой крановым, будущим Надиным мужем. Вот ведь судьба.
Смеялись, раздевая друг друга, легли, прижались плотно телами, сердцами, душами, в мареве неподвижного времени. Надя погладила плечо, я перевернулся на спину, помог ей лечь сверху, задвигались плавно, не отрываясь смотрели в глаза. Надя приподнималась и отдалялась, и я, тревожась, потянулся руками вслед, по бедрам, животу, тронул и сжал пальцами груди, коснулся сосков. Надя вскрикнула, вытянулась и с плачем рухнула на меня.
Целуя мокрое лицо, подвинулся к краю кровати. Надя перевернулась на спину, потянула меня за плечи. Задвигались в совместном страстном танце, все убыстряя темп. Надя опустила веки, подвыла утробно и сжала зубами мое левое плечо, остро процарапала ногтями бока. Боль смешалась с наслаждением, и мы дружно и глубоко задышали в полной усталости.
– Хочешь? – протянул Наде сигарету.
– Я не курю, – она встала и начала одеваться. – Все. Пора. Мой, наверное, уже проспался.
А я вдруг сообразил, что это действительно "все" и вскочил с кровати.
– Надя, я тебя три года ждал…
– И был наготове? – она смотрела на меня и смеялась.
Глянул на себя, да, не мешало бы одеться, и тоже засмеялся. Вот такое веселое прощанье.
Утром разбудил стук в дверь и, прежде моего разрешения, ввалились Колян, Вадик и Серега. Гордо выставили на стол две бутылки.
– Поднимайся, солдат. Родина призывает опохмелиться.
Пока приводил себя в порядок, сгоношили закусь, выпили и заспорили вновь о величии своей славянской республики перед другими славянскими республиками.
– Нет, но почему Белоруссия – Белая, Россия – Великая, а Украина всего лишь Малая? – горячился Колян. – Да мы, если хочешь знать, весь Союз кормим.
Ребят не переслушать. "Вечный спор славян между собою."* Я финоугр – мордва, если проще, и для меня великодержавные межславянские разборки исторически по барабану.
*А.С.Пушкин
Лешку бросила жена – просто ушла с ребенком в никуда. Он разыскал ее, уговорил вернуться, вез в поезде домой и всем рассказывал о своем счастье. "Проводница мне говорит "молчи!" а мне не молчится." Любил бедолага, а она любила мужиков – всех, кроме него. Через месяц сбежала снова…
Очень ревнивый парень пробрался в девчачью комнату в общаге и караулил невесту под кроватью, а девушка, как нарочно, вернулась с "другом детства", крепким и драчливым. Даже рассказывать, чем закончилось не хочу
Друг Вася сбежал на Севера от выросших троих детей и пламенной любви располневшей супруги: решил начать жизнь сначала, – романтик. Месяца не прошло, смотрю, во дворе многодетной (трое детей) вдовушки-толстушки тропинку от снега чистит, с крылечка лед обкалывает.
– Вася, – говорю, – это скользкая дорожка.
– Надо, – отвечает, – хорошей женщине помочь.
Помог! Поскользнулся, и прямым ходом в мужья прикатился
Серегу жена пилила, пилила: "Кому ты такой нужен. С тобой, такая дура, маюсь". Однажды он ответил: "В тапочках из квартиры выйду и устроюсь, даже из подъезда выйти не дадут, а ты так сможешь!" Тогда им было по сорок пять, сейчас по пятьдесят; ни единого грубого слова от жены он не слышит.
Леночка радостно взглянула на рисунок, перевела взгляд на оригинал и прикусила губу. Ее "смелый, точный, карандаш", как характеризовали ее манеру письма преподаватели художественной школы, в очередной раз давал сбой. Оригинал теперь смотрел не прямо на пол, а под небольшим углом.
Упорная девочка – украшение курса и надежда Школы Искусств, – стерла рисунок и в шестой раз принялась набрасывать пенис натурщика.
Абсолютно голый Петрович в позе готовящегося метнуть снаряд дискобола изо всех сил напрягал соответствующие мышцы рук, ног и корпуса. В натурщики он попал по протекции. "Поднявшемуся» на ниве ЖКХ другу детства позарез понадобилось устроить в комнатенке, которую Петрович снимал у него, магазин. Выросший при Советской власти Игорь Сергеевич еще не растерял НЗ совести и человечности, и стеснялся выбросить бомжевать на улицу товарища по детским играм. Вызвал в офис и обрисовал ситуацию:
–– У меня есть знакомая творческая дура – красивая женщина, замечательная художница и добрейшей души человек. Ей нужен завхоз, сантехник, электрик, плотник, сторож и дворник, – все в одном лице и на полставки, плюс комната при Школе Искусств, как они это называют, – Игорь Сергеевич весело блеснул лысиной. – Твои вещи уже перевезли.
Петрович грустно усмехнулся:
–– Черт бы вас побрал, – буркнул вместо благодарности и вышел.
По обычаю, увлеченных работой людей, директриса Школы Искусств Изольда Леонидовна, сорокалетняя фигуристая брюнетка, задерживалась допоздна, проверяя работы учеников, составляя планы уроков или работая с документацией. Но однажды перегорела лампочка, и теплый кабинет с портретами художников прошлого на стенах сразу стал неуютным, зябким и жутковатым. В кромешной темноте ожили классики фламандской школы и начали переругиваться с русскими передвижниками, а потом дружно и громко осудили модернистов, кубистов и прочих новаторов. Пабло Пикассо, почему-то по-русски, лениво, снисходительно, небрежно-презрительно отругивался, не выбирая выражения. Изольда Леонидовна в панике схватилась за телефон: