Анатолий Шинкин – Любовь – это да! (страница 1)
Анатолий Шинкин
Любовь – это да!
Выпивали с соседями, разговаривали застольно. Ванюшкина Надька сказала, восхищаюсь, мол, моряками, летчиками и другими бесстрашными, уходят на свою опасную работу и знают, что могут не вернуться. Ванюшка грудь развернул, приосанился:
–– Рыбу ловлю, охочусь; в лесу, на реке один ночую. Как нечего делать, сгинуть, не вернуться.
–– Молчи уж, – презрительно отмахнулась Надька, – ты всегда возвращаешься.
Заехал к родственникам: дальний дядя с супругой. Дяди дома не было, супруга по кухне мечется, в окно выглядывает, волнуется. Входит дядя, женщина бросается обнимать, осматривать, ощупывает, расспрашивает, почему долго, не случилось ли чего. Оказалось, за хлебом ходил
Говорят, если хочешь быть замужем за генералом, выйди за лейтенанта и дорасти его до нужного звания. Так и девушку надо дорастить до вкусных супчиков и наваристых щей.
В молодости как то с юной супругой набрали шампиньонов, и она сварила грибной суп. Черная вода, а в ней плавают черно-серые лохматые шампиньоны. По натуре я мечта любой хозяйки, ем все, что подходит под определение: "Быстро и много", – вкус на пятом месте, но этот супчик осилить не смог. Зато теперь от борщей моей половины за уши не оттащишь. И всего то сорок шесть лет понадобилось
Жили в поселке Федор и Мария. Детей у них не было, и Федор всю неистраченную любовь на жену оборачивал: подарки дорогие подносил, варить и стирать пытался, открытки на День рождения и Восьмое марта стихами подписывал, а иной раз и с цветами домой являлся.
Только не в коня корм. Красотка Мария, черноволосая, белотелая, крупная; чем больше ей внимания, тем меньше около себя Федора видеть желала. То шабашку ему подсуропит, чтоб в выходные дома не торчал, то командировку на месяцок, благо около начальства крутилась, организует, и кантуется Федя в неведомых далях по общагам и бытовкам, но домой опять с цветами и сувенирами; такой романтик неисправимый.
Измучилась Мария, да пришла ей в голову отличная идея:
–– Милый, – говорит. – Живем около речки, а летом поплавать не на чем, с природой на другом берегу культурно пообщаться, грибов-ягод собрать, встречным ветром в лицо насладиться и надышаться до упоения. Ты плотник. Сваргань баркас, и будем в знойную пору воду утюжить на зависть соседям.
С тех пор в доме тишь и благодать: муж все вечера после работы проводит в столярке. Шпангоуты режет, строгает шканты, обшивку выводит, шкурочкой наждачной каждую царапинку зачищает, морилочкой рисунок сосновой доски подчеркивает и лаком заботливо на века закрепляет. Не простую плоскодонку строит, а едва не яхту с острым килем и высокими бортами. Домой только поесть-поспать появляется.
Выходила лодка замечательная – высокая, стремительная, с надписью: «Мария» на борту. Хотя критики нашлись и тут: Мишка-пилорамщик, мощный тяжелый парняга, зашел вроде покурить, а на самом деле присмотреться, – русская привычка по поводу и без повода шифроваться, типа, шел мимо, и случайно заглянул, а намерениев и близко не было. Шаркая по бетонным полам валенками в калошах, обошел вокруг яхты-шлюпки-судна и забухтел похмельным басом:
–– Слишком высокая, устойчивости совсем не будет, – отравил словами и ушел, не дослушав объяснений.
К весне посудина была готова. Федор, мобилизовав столяров, дотащил ее до реки и назначил испытания на вечер. В половине шестого собрался весь поселок, включая собак. Общими усилиями столкнули лодку с берега, но стоять на ровном киле она не желала, норовила на бочок прилечь.
–– Борта, парень, завысил, – снова критически загудел пилорамщик. – Надо тяжесть грузить для устойчивости.
–– Я сам в нее сяду, – ответил Федор. – Вот и будет устойчивость.
–– Ну, другое дело, – снасмешничал Мишка. – Ты – это вес!
Федор отвел посудину, придерживая руками, от берега, закинул левую ногу через борт, оттолкнулся правой и…, перекинувшись вместе с лодкой, плюхнулся врастяжку на мелководье.
Народ смеялся до зимы, а у Марии появился повод для развода:
–– Устроил из меня посмешище!
Теперь она живет с Мишкой, бригадиром пилорамщиков. Вместо подарков и цветов иногда тумаки прилетают от сожителя, но ничего – довольна, еще краше стала. Ребенка ждет. И можно ее понять: поэты – мужики не комфортные: от них как от мужей подальше держаться необходимо.
Но и Федя не пропал: недавно стих сочинил и повторял несколько дней "Лодка на речной мели скоро догниет совсем"*. Чувствует, получилось, принес в местную газетку, а там говорят:
–– Есть уже такие стихи, и, даже, песня соответствующая. Автора мы назвать затрудняемся, но раз есть песня, то есть и автор: так всегда бывает.
Другой женщины Федор не хочет: поэты – народ не только внутренне взбалмошный, но и внешне непредсказуемый. Никогда не знаешь, куда их занесет, а "влюбленную без памяти", думаю, воспринимал бы как бремя, еще бы и пить начал: поэту нужен антипод.
Слава богу, не унывает парень, пишет и пишет о покинутой любви, в журналы посылает. Пока не печатают.
* Н.Рубцов "В горнице моей светло"
Он хирург, большой и бородатый; Любаня, ростом невеличка, – акушерка, всем девчонкам подруга. В праздник все гуляют, ну и он, в семейных трусах и болотных сапогах, несет свою Любаню в одной комбинашке на руках. Через весенние лужи перешагивает и нежно на ухо шепчет. Да видно ответила Любаня не то…
– Сука! – гаркнул хирург, бросил Любаню в лужу и дальше пошел качаясь.
– Только без баб. Чисто по-мужски, – выпьем, поговорим и разбежимся. У меня сегодня банный день.
Колян Савицкий, еще не забывший "ридну мову", поначалу звал к себе "до хаты", а Вадик Лисовский, парнишка с Белорусского полесья, с пышной скобочкой "песнярских" усов, возражал, мол у него удобнее. Но мы с Воронежским парнем Серегой отстояли бильярдную – пустующую комнатенку при клубе, со столом, на котором сиротливо белели пяток шаров да захватанный, порыжевший от времени кий.
– И очень удобно, – убеждающим тоном объяснял Серега, раскладывая по столу водку-закуску: три поллитровки, банку тушенки и буханку белого хлеба. – Мужской праздник раз в году, и женщинам на нем места нет.
У меня свой мотив не ходить в гости к Вадиму и Коляну. Лет пять тому в нашей общей холостяцко-общаговской молодости их нынешние жены Ленка Маленькая и Ленка Рыжая всерьез собирались увидеть во мне супруга, и даже сейчас одаривали порой томными взглядами, но для меня семья и дружба строгие понятия, и я честно стараюсь забыть наши веселые чувственные кувыркания и проделки.
– За Армию, за Флот, за Державу! За нас, ребята! Я на атомной ходил, – поднял стакан Серега, выпил, налил и передал эстафету Коляну.
– Шоб не последняя. Мотопехота, сержант, – стакан ушел к Вадику.
– И за наших партизан. Авиация, моторист.
– За вас, ребята. Связь, повар.
– А связистов, за что кормить? Пусть радио слушают, – схохмил Колян. – Посуду не задерживай.
По случаю наступающего праздника бригада отработала только до обеда, а потом мастер поздравил всех с Днем Советской Армии и Военно-Морского флота, и отправил готовиться к торжественному собранию и следующему за ним концерту.
Выпили по второй, закурили. Только середина дня, и времени вагон. Заговорили о своей армейской юности, и как-то быстро перекатились на всегдашнюю тему о роли трех славянских республик в мировой истории вообще и Советского союза в частности.
Колян "рвал рубаху на груди", рассказывая, как богата Украина полезными ископаемыми:
– А я тоби кажу, золото на Украине есть.
Вадик, перегнувшись через стол, размахивал у Серегиного лица кулаком:
– Учти, из всех славянских народов Белорусы самые миролюбивые.
Серега, следя глазами за мощным аргументом, спешил согласиться.
В нашей стройбригаде ребята большие и крепкие. Меньше метра восьмидесяти и нет, только Серега ростом не вышел, да он и не числится формально в бригаде. Работает на башенном кране, обслуживает наши объекты – двух-трехэтажные дома, которые мы собираем, как семечки щелкаем, – быстро и качественно.
У меня к Сереге сложное отношение. Года три назад закрутился сногсшибательный двухмесячный секс-марафон с Надей Молдаванкой, приставку к имени девушка получила по принципу похожести, но каких кровей в ней было намешано и сама перечислить не могла: молдаване, русские, татары,… а в результате получилось такое замечательное чудо: четко очерченные губы, припухшие по контуру, молочно-белая кожа, под густыми ресницами желто-зеленые глаза с коричневыми крапинками на радужках – по шесть штук. При небольшом росте высокая грудь и длинные стройные ноги.
Наши отношения, язык не поворачивается назвать их романом, проходили бурно и стремительно. В двух словах, мы хотели. Полное единство тел. Мы друг друга хотели вечером, ночью, утром и в обеденный перерыв; на улице, в комнате, в рабочей бытовке, в общаговском коридоре и на танцплощадке. Если возможности для секса не было совсем, мы держались за руки и тонули в глазах друг друга.
Как-то умудрялась она оставаться незаметной среди шумных языкастых подруг – малярок и штукатурш. Я обратил на нее внимание через год после ее приезда в поселок: случайно пригласил на медленный танец. Тогда все и началось.