Анатолий Шигапов – Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие) (страница 56)

- Но мы не можем быть везде одновременно, - возразил Александр. - Пока мы отключаем один терминал, Кейн может активировать другой. Нам нужно что-то ещё.

- Что?

- Мы должны найти Кейна. И остановить его.

- Вы хотите встретиться с ним лицом к лицу?

- Я хочу закончить это. Раз и навсегда.

Анна посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь - тот самый, который она видела в Городе, когда он сражался с Эхом. Огонь решимости.

- Хорошо, - сказала она. - Мы найдём Кейна. Но сначала - отключим терминалы. Каждый, до которого сможем добраться.

- Тогда давайте начнём.

Следующие две недели были адом.

Они перемещались от города к городу, от терминала к терминалу, отключая их один за другим. Париж, Лондон, Берлин, Рим, Мадрид, Москва, Токио, Пекин, Дели, Сидней, Нью-Йорк, Мехико. Двенадцать городов. Двенадцать терминалов. Двенадцать битв.

Каждый терминал был уникален. Каждый требовал особого подхода, особой настройки отражателя. Каждый охранялся - не людьми, а порождениями Эха, которые пытались остановить Анну. Но каждый раз она справлялась. Каждый раз она находила способ.

Александр был рядом. Он сражался с порождениями, прикрывал Анну, вытаскивал её из-под огня. Он был её щитом, её мечом, её тенью. Он ни разу не пожаловался, ни разу не дрогнул, ни разу не отступил.

После двенадцатого терминала - в Мехико, где ядро охраняло нечто, похожее на гигантскую рептилию из мелового периода, - Анна рухнула без сил.

- Всё, - прошептала она. - Двенадцать. Остался только один.

- Тот, что в Антарктиде, - сказал Александр. - Космодром «Ориона».

- Там Кейн.

- Да. И там мы закончим это.

Она закрыла глаза. Ей хотелось спать - долго, бесконечно, целую вечность. Но она знала: отдых придёт позже. После победы.

- Когда вылетаем? - спросила она.

- Завтра. Сибил готовит самолёт.

- А сегодня?

- Сегодня мы отдыхаем. Вы это заслужили.

Она хотела возразить, но не было сил. Александр взял её за руку и повёл в комнату - маленькую, тихую, с кроватью и одеялом. Она легла и мгновенно уснула.

Ей снился Город. Не разрушенный, не больной, а живой и прекрасный - таким, каким она увидела его впервые. Колонны света кружились в медленном танце. Саркофаг был открыт, и из него поднимался голубоватый свет. И голос - голос Отца - звучал в тишине:

«Ты близка к финалу, Автор. Но помни: последняя битва будет самой трудной. Кейн - не главный враг. Главный враг - внутри системы. Он ждёт тебя. Он готов. Не дай ему обмануть тебя».

Анна проснулась среди ночи. Рядом на стуле спал Александр - сидя, с пистолетом на коленях. Она смотрела на него и думала о том, что Отец сказал во сне.

«Главный враг - внутри системы».

Кто это? Эхо? Сеятели? Или кто-то ещё?

Она не знала. Но завтра они отправятся в Антарктиду - и там, на краю мира, найдут ответы.

Или погибнут.

ГЛАВА 17. «ПАРИЖ. ЭПИЦЕНТР»

Париж умирал не так, как другие города.

В Лондоне терминал превратил Тауэрский мост в кристаллическую арку, которая пела на ветру голосами давно умерших. В Берлине Бранденбургские ворота стали порталом, из которого выходили тени существ, никогда не рождавшихся. В Токио квартал Сибуя покрылся коркой, похожей на лёд, но тёплой на ощупь и пульсирующей, как живая плоть. В Москве Кремль на двенадцать часов исчез, а когда вернулся, его башни были увиты растениями, которых не существовало на Земле уже триста миллионов лет.

Но Париж умирал иначе.

Париж не менялся - он раздваивался. Словно реальность расслоилась, как слюда, и теперь два города существовали в одной точке пространства. Один - настоящий: с круассанами и кофе, с туристами и голубями, с Сеной, несущей свои воды к морю. Другой - тот, которого никогда не было: город, построенный не людьми, а кем-то, кто пришёл до них. Город, в котором Эйфелева башня была не металлической, а органической, в котором улицы изгибались, как щупальца, в котором воздух пах не бензином и цветами, а озоном и древностью.

Два Парижа накладывались друг на друга, как две фотографии на одном снимке. И в месте их пересечения - в эпицентре - находился терминал.

Анна стояла на крыше семиэтажного здания на улица Риволи и смотрела на Эйфелеву башню. Вернее, на то, что от неё осталось. Башня больше не была просто башней - она стала маяком. Столб багрового света поднимался от её вершины в небо, пронзая облака, и там, наверху, свет расходился кругами, как от брошенного в воду камня. Это был сигнал. Тот самый, который терминал посылал в космос. Тот самый, который должен был призвать Сеятелей.

- Красиво, - сказал Александр, стоявший рядом. - Если не знать, что это конец света.

- Красивое часто бывает смертельным, - ответила Анна. - Ядовитые медузы. Грибы-поганки. Женщины-шпионки.

- Вы говорите о ком-то конкретном?

- Нет. Просто мысли вслух.

Они спустились с крыши и двинулись по пустынным улицам. В отличие от других городов, Париж не был полностью эвакуирован - только центральные кварталы вокруг Марсова поля. Но даже там, где жизнь продолжалась, она была странной, призрачной, словно все ждали чего-то. Люди ходили быстрее обычного, говорили тише, оглядывались через плечо. Кафе работали, но посетителей было мало. Газеты пестрели заголовками о новых утечках, новых разоблачениях, новых атаках. «Орион» разваливался, но его агония была опасной - как агония раненого зверя, который может убить охотника последним ударом лапы.

- Сибил передала координаты контакта, - сказал Александр. - Он ждёт нас в катакомбах.

- Кто «он»?

- Один из «Архитекторов». Бывший сотрудник «Ориона», который работал на станции мониторинга под Парижем. Он знает, как пройти к терминалу, минуя оцепление.

- Почему он помогает нам?

- Потому что его дочь была в Париже во время первой активации. Она пропала без вести. Он хочет отомстить.

- Месть - плохой мотиватор.

- Но эффективный.

Они дошли до входа в катакомбы - неприметной двери в подвале старого здания на Площадь Денфер-Рошеро. Табличка над входом гласила: «Musee des Egouts», музей канализации, но музей был закрыт уже несколько недель. Александр открыл дверь отмычкой, и они спустились в темноту.

Катакомбы Парижа - это город под городом. Двести километров тоннелей, проложенных в известняке, в которых покоятся останки шести миллионов человек. Стены здесь выложены черепами и берцовыми костями, аккуратно сложенными в узоры, как будто смерть была не трагедией, а искусством. Анна шла по этим коридорам и чувствовала, как холод проникает под одежду - не физический, а какой-то иной, древний, замогильный.

Их контакт ждал в небольшой камере, освещённой керосиновой лампой. Это был мужчина лет шестидесяти, с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Он представился как Жерар.

- Моя дочь, - сказал он вместо приветствия. - Её звали Элен. Ей было двадцать четыре. Она работала в кондитерской на улице Клер. Когда терминал активировался в первый раз, она была на Марсовом поле. С тех пор её никто не видел.

- Мне жаль, - сказала Анна.

- Мне не нужна ваша жалость. Мне нужно, чтобы вы остановили эту машину. Чтобы никто больше не потерял того, кого любит.

- Мы сделаем всё, что сможем.

- Этого недостаточно. Но другого у меня нет. Идите за мной.

Он повёл их глубже в катакомбы. Анна думала, что знает эти тоннели - она читала о них, видела фотографии, - но реальность оказалась иной. Лабиринт был бесконечным, запутанным, как мысли безумца. Стены сужались, расширялись, ветвились. Таблички с названиями улиц, соответствовавших наземным, были единственными ориентирами. Без проводника они бы заблудились здесь за несколько минут и умерли от голода и жажды, не найдя выхода.

- Далеко ещё? - спросил Александр.

- Почти пришли. Терминал находится точно под Марсовым полем. Мы подойдём к нему с востока, через старую дренажную систему.

- Что насчёт охраны?

- «Орион» оцепил периметр на поверхности, но под землёй их почти нет. Они боятся сюда спускаться. Говорят, здесь... что-то есть.

- Что именно? - спросила Анна.

- Никто не знает. Но несколько патрулей, спустившихся в катакомбы в первую неделю, не вернулись. Их нашли позже - то, что от них осталось. Они были... изменены. Как Эйфелева башня. Как всё, к чему прикасается терминал.

Анна и Александр переглянулись. Они знали, что это значит. Терминал не просто передавал сигнал - он трансформировал реальность вокруг себя. И всё живое, попадавшее в зону его действия, становилось частью этой трансформации.