Анатолий Шигапов – Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие) (страница 3)
И любопытство оказалось сильнее страха.
Он снова протянул руку. На этот раз - прямо к образцу, без перчатки.
Свечение стало алым.
А потом образец заговорил.
София спустилась в инженерный отсек.
Он располагался на нижнем уровне станции - тесное помещение, забитое кабелями, распределительными щитами и аварийными аккумуляторами. Пахло озоном и разогретым металлом. Гудели трансформаторы.
Она открыла панель доступа к основному коммуникационному кабелю.
Внешне всё выглядело нормально. Изоляция цела, контакты чистые, никаких следов коррозии или оплавления. Она достала мультиметр, замерила сопротивление - в пределах нормы.
Ким стоял у неё за спиной.
- Может, проблема наверху? - спросил он. - Может, это не мы?
- Может.
Она переключилась на резервный канал. То же самое - тишина.
- Попробуй аварийный передатчик.
- Уже пробовал. Ничего.
- Радио?
- Ничего.
- Акустический?
- София, я пробовал всё. Любой способ связи, который у нас есть, включая тот, который работает через корпус. Мы отрезаны.
Она выпрямилась и посмотрела на него.
Он был молод и напуган - она видела это по тому, как он сжимал и разжимал кулаки, как бегали его глаза. Но он был профессионалом. Если он говорил, что проверил всё, - значит, проверил.
- Ладно, - сказала она. - Идём обратно. Нужно доложить Вану.
- А что он делает?
- Изучает образец.
- Какой образец?
Вместо ответа она открыла интерком.
- Элиас, приём.
Тишина.
- Элиас?
Ничего.
Они переглянулись и бросились обратно в лабораторию.
Ван стоял посреди лаборатории, выпрямившись, как столб.
Глаза его были открыты, но не видели. Рот шевелился, произнося слова, которых София не понимала. Это не было похоже ни на один язык, который она когда-либо слышала: не английский, не испанский, не китайский, не арабский. Это были звуки, лишённые смысла и одновременно пугающе структурированные - как будто кто-то говорил на языке, у которого есть грамматика, но нет словаря.
Образец лежал перед ним. Теперь он светился ослепительно-белым, и свечение пульсировало в такт словам Вана.
- Элиас! - София схватила его за плечи.
Он не реагировал.
Она развернула его к себе. Его зрачки были расширены на всю радужку - два чёрных провала, в которых отражался свет образца. Слова продолжали литься из его рта, теперь быстрее, громче.
- Что с ним? - спросил Ким.
- Я не знаю. Держи его.
Ким схватил Вана за плечи, а София бросилась к аптечке. Атропин? Нет, не поможет. Адреналин? Бессмысленно. Что вообще можно вколоть человеку, который говорит на несуществующем языке и смотрит в никуда?
Она схватила шприц с седативным - универсальный протокол при необъяснимом психозе - и вернулась к Вану.
Но когда она занесла иглу, Ван вдруг замолчал.
И посмотрел на неё.
Осмысленно.
- София, - сказал он нормальным голосом. - Я его видел.
- Что видел?
- Город.
- Какой город?
Он улыбнулся - спокойной, умиротворённой улыбкой человека, который только что обрёл веру.
- Тот, что под нами, - сказал он. - Тот, что ждал двести миллионов лет. Он проснулся. И он уже идёт.
И в этот момент свет на станции погас.
Аварийное освещение включилось автоматически через три секунды - багровые лампы, заливающие отсеки кровавым светом. Загудел сигнал тревоги: низкий, пульсирующий, на самой границе слышимости.
София бросилась к щиту управления.
- Потеря основного питания, - прочитала она. - Аккумуляторы держат, но запас - два часа, не больше.
- Два часа до чего? - спросил Ким.
- До того, как мы останемся без воздуха. Реакторы не запускаются. Я не понимаю, в чём дело.
Ван всё ещё стоял посреди лаборатории. Его улыбка стала шире. Он поднял руку и начал чертить пальцем в воздухе - формулы, уравнения, символы, которых София не узнавала.
- Посмотри, - сказал он. - Я могу их видеть. Они здесь. Они всегда были здесь. Мы просто не умели смотреть.
- Кто «они»?
- Архитекторы. Авторы. Те, кто написал нас.
София подошла к нему и взяла за руку. Ладонь Вана была ледяной.
- Элиас, послушай меня. Ты под воздействием. Образец вызвал у тебя галлюцинации. Мне нужно, чтобы ты сел и постарался успокоиться. Дмитрий, помоги мне.
Вдвоём они усадили Вана на стул. Он не сопротивлялся. Его взгляд блуждал по потолку, как будто он видел сквозь металл и воду что-то, недоступное остальным.
- Четыре стены, - прошептал он. - Четыре стены и семьдесят семь ступеней вниз. Там, где свет не гаснет, а застывает. Там, где время не идёт, а лежит. Там, где нас нет. Пока нет.
- Он бредит, - сказал Ким.
- Да, - согласилась София.