Анатолий Шигапов – Сад. Тень правды (страница 2)

Лира смотрит на её руки. Тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, блестящими, как перламутр. Помнит эти руки. Видела, как они выносили тела из подвала - складывали на носилки, накрывали белой тканью, несли к выходу. Видела, как они касались серой кожи мёртвых детей. Видела, как эти же руки мыли полы, оттирая въевшуюся в камень кровь. Видела, как они складывали тела друг на друга - три, четыре, пять слоёв, чтобы сэкономить место. Знает: эти руки касались лица мальчика, улыбнувшегося ей вчера, и они же накрыли его лицо тканью сегодня утром. Знает: служанка улыбается, потому что ей приказано. Потому что если перестанет улыбаться - её тоже унесут. Знает: за улыбкой - страх. Такой же, как у неё самой. Как у всех, кто живёт в этом белом раю. Страх, ставший привычным, как дыхание. Страх, не уходящий даже во сне. Страх, просыпающийся вместе с тобой каждое утро.

Взгляд на завтрак. Тёплый хлеб с хрустящей корочкой, лопающейся от нажатия пальца. Масло в серебряной маслёнке - золотистое, нежное, начинает таять, растекаясь по поверхности, как жидкое золото. Чай с мёдом - пар поднимается над чашкой, тонкий, ароматный, смешивается с запахом хлеба, создавая тот самый запах, что когда-то казался запахом дома. Та же еда, что и в первый день. Тогда она плакала от счастья. Тогда думала, что попала в рай. Благодарила судьбу за то, что жива, что здесь, что может чувствовать вкус горячего хлеба, вдыхать этот запах и верить: всё будет хорошо. Помнит тот день: руки дрожали, когда брала хлеб; боялась, что это сон, что проснётся и снова окажется на улице - голодная, замёрзшая. Помнит, как ела жадно, как зверёк, боящийся, что еду отнимут. Помнит, как смотрела на служанку и видела в ней ангела.

Теперь она знает: это просто корм. Топливо для системы. Еда, поддерживающая силы, чтобы она могла стать достаточно сильной, чтобы умереть. Масло - жир, согревающий тело, пока оно не станет нужным. Мёд - сахар, питающий мозг, пока она не достигнет нужного уровня. Хлеб - просто мука, вода и соль, смешанные в правильной пропорции, чтобы она не умерла от голода раньше времени. Взгляд на хлеб - голода нет. Есть только холод. С каждым днём, с каждым часом, с каждой минутой он становится глубже. Проникает в самую душу, вымораживает всё, что там было. Превращает её в статую, в кусок льда, в ничто.

Она не ест. Смотрит в окно на море - и думает о том, что где-то там, за горизонтом, есть дети, которые едят хлеб, потому что хотят есть. Которые пьют чай, потому что хотят пить. Которые смеются, потому что им весело. Она не помнит, каково это - хотеть. Не помнит, каково это - чувствовать радость. Помнит только боль. И холод. И ожидание.

Лира отворачивается от окна. Комната встречает белизной - стены, потолок, покрывало, занавески, даже мебель. Всё здесь белое. Стерильное. Мёртвое. Никаких ярких пятен, никаких следов жизни. Это комната для тех, кто должен исчезнуть. Для тех, кто не должен оставлять следов. Живёт здесь уже год, но это место так и не стало домом. Оно так и осталось клеткой - красивой, светлой, но клеткой.

Тишина становится всё глубже. Только собственное дыхание. Только стук сердца. Только далёкий шум моря за окном. Тишина, которая давит, заполняет всё пространство, не даёт забыть: она здесь - в этом белом раю, который на самом деле является адом. Иногда, когда тишина особенно густая, кажется, что слышны голоса. Тех, кто исчез. Тех, кто был до неё. Они шепчут что-то - тихо, почти беззвучно, - но смысла разобрать нельзя. Может быть, предупреждают. Может быть, зовут. Может быть, просто напоминают: она следующая.

Стук в дверь разрывает тишину. Три удара - этот ритм стал частью дня, жизни, клетки. Служанка входит с подносом, и свет лампы отражается от серебряной поверхности, на мгновение ослепляя. Всё повторяется. Снова улыбка. Снова пожелание доброго утра. Снова идеальная, накрахмаленная одежда. Снова пустые глаза, смотрящие сквозь неё. Лира смотрит на эту женщину - ту, что каждое утро приносит хлеб и масло, ту, что улыбается, даже когда выносит тела из подвала, - и пытается представить, что чувствует эта женщина. Страх? Боль? Или она тоже научилась не чувствовать? Может быть, она тоже пустая внутри. Может быть, она тоже просто ждёт, когда её время придёт.

Руки служанки - тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, блестящими, как перламутр. Эти руки каждое утро ставят перед ней поднос. Эти руки прикасались к лицу мальчика, улыбнувшегося ей вчера, и они же накрыли его лицо тканью сегодня утром. Руки, которые улыбаются, пока их хозяйка внутри умирает от страха. Руки, которые выносят тела - складывают их на носилки, накрывают белой тканью, несут к выходу. Руки, которые касаются серой кожи мёртвых детей, а потом моют полы, оттирая въевшуюся в камень кровь. Руки, которые складывают тела друг на друга - три, четыре, пять слоёв, чтобы сэкономить место. И эти же руки каждое утро протягивают ей хлеб - тёплый, мягкий, пахнущий домом. Лира смотрит на эти руки и видит в них себя. Свою судьбу. Своё будущее. Она тоже станет такой - пустой, механической, делающей то, что приказано. Или умрёт. Третьего не дано.

Служанка продолжает говорить. Голос льётся ровно, как вода, как масло, как что-то скользкое и безжизненное. Говорит о погоде, о розах саду, о том, как полезен свежий воздух. О Наставнице Грейс, которая ждёт Лиру после завтрака. Говорит так, будто всё это имеет значение. Будто завтрашний день существует. Будто у них есть будущее. Лира слушает этот голос и знает - это ложь. Всё это ложь. И розы в саду, и свежий воздух, и обещания Наставницы Грейс. Всё это часть спектакля, в котором дети - просто марионетки. А она - одна из них.

Служанка уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. И снова тишина - такая густая, что её можно резать ножом. Лира остаётся одна в этой белой комнате, с этим серебряным подносом, с этим тёплым хлебом, который она не будет есть. Смотрит на море и ждёт. Всегда ждёт. Не знает, чего именно. Просто ждёт. Когда придёт её время.

Из западного крыла выходят учителя, выносят носилки. Двое мужчин в белых мантиях - лица спокойны, безразличны, будто делают обычную работу, будто выносят мусор, а не тело ребёнка. Шаги размеренны, дыхание ровно, глаза пусты. Ни взгляда на ношу, ни взгляда друг на друга. Просто движение - один впереди, другой сзади, - и белая ткань, накрывающая носилки, колышется в такт шагам. Ткань пропитана кровью: тёмные, влажные пятна расползаются по материи, как чернила, как болезнь, как память, которую нельзя стереть. С каждым шагом пятна становятся больше - пульсируют, дышат, живут своей жизнью, впитываясь в ткань, растекаясь по ней, как вода по бумаге. Солнце освещает их, делая почти красивыми - багровыми, алыми, пурпурными, - как цветы, как закат, как то, на что можно смотреть бесконечно, если забыть, что там, под тканью, - человек.

Лира знает, кто под ней. Видела его вчера - мальчика с рыжими волосами, отливавшими медью на свету, как монеты, как осенние листья. Тео. Имени его она не знала до вчерашнего дня. Не спрашивала. Никогда не спрашивает - ответы всегда оказываются хуже ожиданий, и вопросов она давно не задаёт. Но лицо запомнила: веснушки на носу, зелёные глаза, смотревшие на неё с любопытством, будто она была чем-то интересным, будто в ней ещё можно было найти что-то живое. На уроке звездочёта он сидел за соседней партой и рисовал звёзды в тетради - так красиво, так живо, что она засмотрелась невольно, забыв, где находится. А когда проходила мимо, он улыбнулся - настоящей улыбкой, идущей от сердца, а не от приказа. Протянул яблоко - красное, блестящее, будто натёртое воском. Сказал: «Держи. Оно сладкое. Я сорвал его в саду». Яблоко осталось нетронутым. Она не могла съесть его. Смотрела на него и думала: может, если съест, он исчезнет? Может, если примет его дар, он станет частью неё, и тогда она запомнит его навсегда, не даст ему уйти бесследно? Но не съела. Спрятала на столе. Теперь оно лежит там - засохшее, сморщенное, как память о том, что он был. Как свидетельство существования. Как напоминание об уходе.

Носилки исчезают за поворотом, и Лира знает - их путь лежит в подвал. К другим телам. К тем, кого видела той ночью, когда проснулся её дар. К тем, чьи жизни забрала, даже не поняв этого. К тем, кто ждёт, когда их имена прочитают на вечерних свечах. Та ночь врезалась в память: коридор, голоса, странное тепло, разлившееся по пальцам, когда коснулась стены. А потом - тела. Три тела. Три ребёнка, которых никогда не знала. Три жизни, оборванные ею, даже без осознания, без намерения, без понимания того, что происходит. Помнит, как плакала потом. Как молила бога о прощении. Как поняла, что бога нет - потому что, если бы он был, он не позволил бы ребёнку убивать детей. Не позволил бы ей стать такой.

Слёз нет. Давно уже нет. Научилась не плакать - слёзы ничего не меняют, никто не придёт утешить, а утешение само по себе ложь, которую здесь продают, как и всё остальное. Говорят: «Всё будет хорошо», - улыбаются, и ты веришь, потому что нужно во что-то верить, потому что без веры не выжить. А потом видишь, как выносят тело, и понимаешь: «хорошо» - просто слово. Пустое. Бессмысленное. Используемое, чтобы заставить тебя замолчать.