Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 2)

– Накормим, не бойся, – Степан сидел за столом, строгал ножом какую-то деревяшку. Это был крупный мужчина с обветренным лицом и руками, похожими на корни вековых деревьев. Глубокие морщины прорезали лоб и щеки – следы таежных ветров и бессонных ночей. Глаза у него были светлые, прозрачные, как вода в горном ручье, и смотрели они спокойно, но цепко. Так смотрят только те, кто годами выслеживает зверя, кто умеет читать следы и знает, что тайга ошибок не прощает.

Ванька живо натянул валенки, подшитые войлоком, накинул зипун и плюхнулся за стол. Мать поставила перед ним чугунок с пшенной кашей, щедро сдобренной маслом, и кружку топленого молока.

– Ешь, охотник. Силы набирайся.

Ванька ел быстро, обжигаясь, но стараясь не пропустить ни слова из разговора отца с матерью.

– Далеко ль пойдете-то? – Анисья вытирала руки о фартук, поглядывая в окно, за которым метель поземкой мела по сугробам.

– За Глухую падь, – Степан отложил деревяшку, поднялся, потянулся так, что хрустнули суставы. – Там лосиные тропы. Следов много. Пора, пока волки не распугали.

– Волки-то нынче злые, – вздохнула мать. – Третьего дня у Михеевых собаку задрали. Прямо со двора.

– В тайге свои законы, Анисья. Волк – он сытый не тронет. А голодный – что ж, ему тоже жить надо.

Ванька слушал, и сердце его то сжималось от страха при слове «волки», то раздувалось от гордости: он идет с отцом, он уже большой, он охотник.

Одевались долго и тщательно. Степан учил сына:

– Запомни, Ваня: тайга холода не прощает. Оденёшься легко – замерзнешь, пока спохватишься. Упаришься – тоже беда. Мокрый в мороз – смерть. Всё должно быть впору, но с запасом. И двигаться надо так, чтоб пот не выступал.

Ванька кивал, натягивая вторые штаны из грубой шерсти, потом овчинный полушубок, потом тулуп, перетянутый кушаком. На ноги – еще одни валенки, поверх первых. Рукавицы – волчьи, отцом добытые, мехом внутрь. Шапка-ушанка из заячьего меха закрывала почти всё лицо, оставляя лишь щелочки для глаз.

Степан надел лыжи – широкие, подбитые камусом, чтобы не скользили назад при подъеме. Ваньке дал маленькие, самодельные.

– Пойдешь за мной след в след. Не отставай. Устанешь – скажи, отдохнем. Но терпи, сколько можешь. Охотник должен терпеть.

Ванька кивнул. Ему было пять лет, но он уже знал: жаловаться нельзя. Жалостливых в тайге не любят. Тайга жалости не понимает.

Мать перекрестила их на пороге, сунула в руки узелок с хлебом и салом, перекрестила еще раз и долго смотрела вслед, пока две фигуры – большая и маленькая – не скрылись за белой пеленой снегопада.

Тайга встретила их тишиной. Не той тишиной, что в избе, когда все спят, а особенной, огромной, космической. Сосны и кедры стояли в белых шубах, ветки клонились к земле под тяжестью снега. Воздух был такой чистый и холодный, что, казалось, звенит. Ванька дышал осторожно, боясь обжечь легкие, но постепенно привыкал.

Лыжи легко скользили по насту. Степан шел впереди, широко, размеренно, и Ванька изо всех сил старался не отставать, ставя свои маленькие лыжи точно в отцовский след. Иногда он проваливался в рыхлину, спотыкался, падал, но тут же вставал и догонял. Степан оглядывался, но не помогал, только кивал одобрительно.

Так прошли версты три. Ванька уже начал уставать, ноги гудели, но он молчал, стиснув зубы. Вдруг Степан остановился, поднял руку. Ванька замер, не смея дышать.

Отец присел на корточки, разгреб снег рукавицей. Ванька подполз ближе и увидел на снегу цепочку следов – глубоких, широких, с четкими отпечатками копыт.

– Лось, – шепотом сказал Степан. – Крупный самец. Видишь, след глубокий – зверь тяжелый. Идет не спеша, кормится. Вон, гляди, объел кору с осины.

Ванька смотрел на следы и чувствовал, как внутри закипает азарт. Он впервые видел лосиный след не на картинке в книжке, а живой, настоящий. Зверь прошел здесь совсем недавно – снег еще не замел углубления.

– Теперь главное, сынок, – Степан говорил тихо, почти беззвучно, одними губами. – Зверя надо понять. Что он делает, куда идет, чего хочет. Лось сейчас кормится. Значит, будет двигаться медленно, останавливаться. Мы пойдем по следу, но не вплотную. Обойдем с подветренной стороны. Ветер сегодня с севера, значит, заходить будем с юга, чтоб он нас не учуял.

И они пошли. Но теперь уже не прямо, а петляя, обходя поляны, стараясь ступать бесшумно. Степан учил Ваньку ставить лыжи так, чтобы не хрустел снег, чтобы ветки не ломались под ногами.

– Зверь в тайге – как на ладони, – шептал он. – Он слышит лучше нас, чует в сто раз тоньше. Один неверный шаг – и всё. Уйдет, и не найдешь.

Часа через два, когда Ванька уже совсем выбился из сил и начал замерзать, Степан снова остановился. Теперь он не просто присел, а почти лег на снег, осторожно раздвигая кусты. Ванька пристроился рядом и ахнул.

На поляне, метрах в ста от них, стоял лось. Огромный, темный, с тяжелыми рогами, похожими на раскидистое дерево. Он был так близко, что Ванька различал каждую складку кожи, каждое движение губ, обдирающих кору с молодой осины. Лось жевал, изредка поднимал голову, прислушивался, поводил ушами, и снова опускал морду.

Ванька завороженно смотрел на зверя. Он был прекрасен. Могучий, спокойный, уверенный в своей силе. Пар из ноздрей вырывался белыми клубами и таял в морозном воздухе.

Степан медленно, бесконечно медленно, снял с плеча берданку. Ванька видел, как руки отца, всегда твердые, сейчас двигаются плавно, без единой лишней дрожи. Отец приложился к прикладу, замер. Прошла секунда, другая, третья. Ванька смотрел то на отца, то на лося. Ему вдруг стало страшно. Не за себя – за лося. За этого огромного красивого зверя, который сейчас умрет.

– Пап, – шепнул он почти беззвучно, одними губами.

Степан не обернулся. Палец медленно давил на спусковой крючок. Вдруг лось поднял голову, повел ушами, прянул в сторону. Щелчок – и грохот выстрела разорвал тишину, эхом покатился по тайге. Лось подпрыгнул, рванул вперед, пробежал несколько метров и рухнул в снег, взметнув тучу белой пыли.

Степан опустил ружье, выдохнул. Ванька сидел ни жив ни мертв.

– Пошли, сынок, – отец поднялся, поправил лыжи. – Работа есть.

Они подошли к лосю. Зверь лежал на боку, глаза его были открыты, но уже стекленели. Кровь алым пятном расплывалась по белому снегу, пар поднимался над тушей. Ванька смотрел и не мог отвести взгляд. Лось был еще живой – мышцы подрагивали, из носа выходил последний, слабый пар.

– Смотри, – Степан опустился на колени, положил руку на теплую еще шею зверя. – Это не просто мясо, Ваня. Это жизнь. Он жил, растил потомство, может быть, вожаком был. А теперь его не станет. Но мы не ради забавы его убили. Мы есть хотим. Зимой в тайге выжить трудно. Лось даст нам мясо до весны, шкуру на одежду, жилы на нитки. Мы возьмем всё, что он нам даст, и спасибо скажем.

– За что спасибо? – Ванька не понимал. – Мы же его убили.

– За то, что позволил себя добыть. За то, что кормит нас. В тайге, сынок, всё связано. Зверь ест траву, мы едим зверя, волк ест нас, если мы слабы. Круг жизни. Богом так устроено. И мы должны уважать тех, кого убиваем. Иначе – грех.

Ванька смотрел на отца и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Страх и жалость отступили, уступив место чему-то новому, взрослому, пониманию, что он только что присутствовал при великом таинстве – таинстве смерти и жизни.

Они разделывали тушу долго. Степан работал быстро и умело: снял шкуру, выпотрошил, разрубил мясо на части. Ванька помогал, как мог: подавал веревки, держал, оттаскивал куски в сторону, чтобы уложить на волокушу. Руки замерзли, варежки промокли от крови, но он не жаловался.

Когда стемнело, они двинулись обратно. Степан тащил волокушу с мясом, Ванька шел рядом, проваливаясь в сугробы, но стараясь не отставать. Мороз крепчал, звезды зажглись на небе огромными холодными огнями. Где-то далеко завыли волки.

– Слышишь? – Степан остановился. – Собрались на запах. Думают, пожива будет. А мы их опередили. Хорошо, быстро управились.

Ванька слушал вой, и теперь в нем не было страха. Только усталость и странное спокойствие.

В избу они ввалились за полночь. Мать ахнула, увидев их – замерзших, в крови, но живых. Быстро растопила печь, поставила греть воду. Ваньку раздели, растерли спиртом, укутали в тулупы и напоили горячим чаем с малиной. Он сидел на лавке, сонный, но счастливый.

– Ну как, охотник? – спросил отец, садясь рядом с кружкой чая.

Ванька подумал, вспомнил глаза лося, его последний вздох, кровь на снегу, потом ответил:

– Тяжело, пап. Жалко его.

– Жалко – это хорошо, – Степан погладил сына по голове. – Кто не жалеет, тот не человек. Но помни: мы не враги ему. Мы часть одного мира. Мы берем, чтобы жить. И всегда должны отдавать что-то взамен.

– А что мы отдаем?

– Уважение, сынок. Благодарность. И жизнь свою – если понадобится, тоже отдадим. Тайга всё видит. Она запоминает.

Ванька заснул, не дослушав. Ему снилась тайга, белая, бескрайняя, и лось с огромными рогами, который смотрел на него глазами, полными мудрости и покоя. А потом лось повернулся и ушел в глубину леса, растворился в снежной мгле.

1933 год запомнился Ване надолго. Голодный год по всей стране, но в тайге выживали: охота кормила. Степан уходил на недели, возвращался с добычей. Ванька учился стрелять из отцовской берданки. Сначала по мишеням, потом по зверю. Первая белка, первый соболь, первый заяц. Каждый раз он вспоминал отцовские слова: «Уважай того, кого убиваешь». И уважал. Но внутри росло и другое чувство – азарт, охотничья страсть, желание выследить, понять, победить.