Анатолий Шигапов – ЛИНИЯ ЖИЗНИ (страница 10)

Он направился к двери.

– Костя, постой!

– Нет. Я пойду. Тебе надо подумать. А мне – не мешать.

Дверь захлопнулась. Анна осталась одна, глядя на жёлтые тюльпаны, которые он принёс. Они стояли в банке из-под варенья – вазы у неё не было – и глупо, по-весеннему сияли. А на душе было темно.

Константин шёл по лужам, не разбирая дороги. В голове гудело, перед глазами плыло. Он злился на Анну, на Полонского, на себя. Но больше всего – на себя.

Он действительно боялся. Боялся, что она выберет не его. Что она устанет от его кошмаров, от его пьянства, от его вечной тьмы. Что однажды проснётся и поймёт: с ним нет будущего. А с Полонским – есть.

В кармане зазвонил телефон. Константин глянул на экран – Глеб.

– Слушай, – сказал он, не здороваясь. – Ты где? Мне нужно выпить.

– Ого, – удивился Глеб. – Что случилось?

– Потом расскажу. Встречаемся в «Штофе» через час.

– Договорились.

Константин сунул телефон в карман и пошёл быстрее. Холодный мартовский ветер хлестал по лицу, но ему было всё равно.

В баре «Штоф» на Большой Дмитровке было накурено, шумно и дешёво. Константин занял столик в углу, заказал водки и, не дожидаясь Глеба, налил себе полный стакан. Выпил залпом, даже не поморщившись.

Глеб подошёл, когда он наливал второй.

– Ну ты даёшь, – сказал друг, садясь напротив. – Совсем с катушек слетел?

– Слетел. – Константин поднял на него мутные глаза. – Она уходит, Глеб.

– Кто? Анна?

– Она. Полонский предложил ей миллион. Фонд, реставрацию, всё такое. А она… она думает согласиться.

Глеб присвистнул.

– Миллион? Это серьёзно. А что взамен?

– Ничего. Только не мешать его стройкам.

– То есть закрыть глаза на снос других домов?

– Именно.

Глеб заказал себе пива, закурил.

– Слушай, Костян, а ты уверен, что она согласится? Она же принципиальная. Я по твоим рассказам понял: она не продаётся.

– Не знаю. Она сама не знает. А я… я боюсь, что выберут его. У него всё есть. А у меня – ничего.

– Кроме любви, – усмехнулся Глеб. – Ты ей нужен, дурак. Иначе бы она давно послала тебя куда подальше. Ты посмотри на себя: вечно мрачный, пьёшь, спишь плохо. А она с тобой. Значит, что-то в тебе есть.

– Ничего нет. Одна пустота.

– Пустота – это место, которое можно заполнить. – Глеб говорил спокойно, по-взрослому. – Ты не пустой, Костян. Ты раненый. Это разные вещи. Раненого можно вылечить. А пустого – нет.

Константин молчал, глядя в стакан.

– Я к психологу сходил, – вдруг сказал Глеб. – Помнишь, я тебе говорил? Он мне помог. Не сразу, но помог. Я тебе дам телефон. Сходи. Ради неё сходи.

– Подумаю.

– Думай быстрее. А то потеряешь её.

Константин кивнул. Они выпили ещё, потом разошлись. Ночь встретила его мокрым снегом и пустотой в груди.

Анна не спала всю ночь. Она сидела за столом, перечитывала письмо Полонского, смотрела на фотографии особняка, на снимок прадеда. В голове крутились слова Константина, его глаза, его боль.

Она позвонила отцу. Было уже поздно, но Илья Ветров не спал – он вообще спал мало в последнее время.

– Пап, извини, что поздно. Мне нужен совет.

– Говори, дочка.

Она рассказала всё: про предложение Полонского, про сомнения, про ссору с Константином.

Отец долго молчал. Потом заговорил – медленно, как всегда, когда думал о важном.

– Аня, я всю жизнь строил. Я верил, что мои дома будут стоять вечно. А теперь их сносят. И знаешь, что я понял? Не дома важны. Важны люди, которые в них живут. И те, кто их строит. И те, кто их защищает. Ты сейчас стоишь перед выбором: стать хранительницей или стать чиновницей от культуры. Если ты примешь деньги Полонского, ты станешь частью системы, которая уничтожает то, что ты любишь. Да, ты спасёшь несколько зданий. Но ценой того, что другие погибнут с твоего молчаливого согласия. Сможешь ли ты потом смотреть на себя в зеркало?

Анна молчала.

– Я не говорю тебе, что делать, – продолжал отец. – Я просто прошу подумать: что для тебя важнее – результат или путь? Потому что путь определяет, кем ты станешь в конце.

– А если я смогу изменить систему изнутри?

– Изнутри систему не меняют. Система меняет тех, кто в неё входит. Ты станешь другой. И однажды поймёшь, что те компромиссы, на которые ты пошла, превратились в предательство.

Анна вздохнула.

– Спасибо, пап. Я подумаю.

– Думай, дочка. И помни: я горжусь тобой, кем бы ты ни стала.

Она положила трубку и заплакала. Впервые за долгое время – навзрыд, по-детски, не стесняясь. Плакала от усталости, от одиночества, от невозможности сделать правильный выбор.

Утром она проснулась с твёрдым решением. Она позвонит Полонскому и откажется. Но сначала нужно помириться с Константином.

Она набрала его номер. Долгие гудки, потом автоответчик. Набрала снова – то же самое. Тогда она оделась и поехала к нему домой.

Дверь открыл сосед.

– А Лихачёв съехал, – сказал он равнодушно. – Вчера вечером собрал вещи и уехал. Сказал, в командировку.

– Куда?

– Не знаю. Сказал, надолго.

Анна прислонилась к стене. Сердце упало. Он уехал, даже не попрощавшись. Не дождавшись её решения. Просто сбежал, как всегда.

Она вернулась в мастерскую, села за стол и написала письмо Полонскому: «Уважаемый Дмитрий Борисович, благодарю за предложение, но вынуждена отказаться. Я не могу работать в фонде, который создан на деньги, заработанные уничтожением истории. Надеюсь на понимание. С уважением, Анна Ветрова».

Отправила с курьером и почувствовала облегчение. Тяжёлое, горькое, но облегчение.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда Константин вернётся. И надеяться, что он вернётся.

Глава 7. Архивы

1999 год, сентябрь

Два с половиной года – срок, за который можно вырастить ребёнка или потерять себя. Анна не вырастила никого, кроме собственного одиночества. Особняк на Малой Никитской стоял, заколоченный досками, и ждал своей участи. Она добилась статуса памятника федерального значения, но денег на реставрацию так и не нашла. Чиновники кивали, обещали, но бюджетные средства уходили на что угодно, только не на старые стены.

Она постарела? Нет, двадцать девять лет – не возраст для старения. Но в глазах появилась та глубокая усталость, которая бывает у людей, слишком долго бьющихся в закрытую дверь. Волосы она теперь стригла коротко – так удобнее, меньше возни. Одевалась в то, что под руку попадётся. Мастерская превратилась в склад чертежей и пыли. Жизнь текла мимо, а она застыла в ожидании.

Чего? Сама не знала.

Константин пропал. После той ссоры, после его внезапного отъезда, он не звонил, не писал. Глеб говорил, что он жив, работает где-то на Северном Кавказе, но подробностей не знал. Анна пыталась не думать о нём, но по ночам, когда сон не шёл, она вспоминала его глаза, его руки, его голос. И сердце сжималось.