Анатолий Самсонов – Знак креста (страница 14)
И НИКТО, я это утверждаю, НИКТО вслух не спросит: так где всё же этот перстень? Не спросит, потому что готов ответ-трафарет: спрятали, сволочи, и даже под страхом смерти не выдали! И всё!
Представляю, лейтенант, какое у тебя было бы лицо, если б я тебе сообщил все это. Эх, эх! Такие времена!»
Николай Николаевич, отгоняя эти мысли, тряхнул головой и провел рукой по лицу, потеребил усы и сказал: – Так, значит, на живца? Хорошо! Подготовьте план оперативно-следственных мероприятий для приобщения его к делу. Дело подготовьте для передачи Особому Совещанию. Пусть там решают. А про себя подумал: «Лаврентию Палычу так и доложу: материалы следствия по делу Бурова переданы для рассмотрения Особым Совещанием НКВД»
– Николай Николаевич, но ведь, но ведь для Бурова это означает…
– Молчать! – взорвался начальник: – Лейтенант, выполняйте.
Особым Совещанием НКВД обвиняемый по статье 58 – прим.1 «б» и не признавший своей вины Буров Владимир Сергеевич был приговорен к расстрелу. Но Бурову повезло. Советский театральный гуманизм иногда бросал жребий и оттаскивал счастливчиков, кому он выпадал, от расстрельных камер.
Военная Колллегия Верховного Суда СССР отменила Бурову расстрельный приговор, заменив его двадцатью годами лагерей.
Родригес, он же Хренов Фока Фомич, узнал о таком исходе дела Бурова от Силина Ивана. Тот специально приехал в деревню на дачу к Родригесу и сообщил ему о таком раскладе.
– Расстрел, оно, конечно, было бы лучше, надежнее, – разливая самогон по стаканам, пробормотал бывший комендант.
– Двадцать лет лагерей тоже неплохо, – усмехнулся Силин, – помнишь, как думал хитрый узбек Ходжа Насреддин, обещавший эмиру, что научит говорить осла? «За двадцать лет или ишак подохнет, или эмир, того, хм, да», – и добавил, – и даже если у него, у Бурова, в башке что-то сдвинется, и он все вспомнит, то кто его услышит, кому интересны в лагере его бредни? Никому! – Силин залпом опорожнил стакан, выдохнул, закусил салом с зеленым лучком и оценил: – Вот это вещь! Не то, что эти коньяки вонючие да казенная водка на химии. – Хозяин дачи тоже хряпнул стакан, занюхал хлебом и поинтересовался: – И куда же бедолагу закатали?
– Пермский лагерь. Березники. Магний и титан будет колупать, – прожевывая закуску, ответил Силин.
Крепко тогда поддали друзья на радостях. На следующий день ближе к вечеру, душевно опохмелившись, Силин отбыл восвояси. Проводив друга, Хренов достал из тайничка за шкафчиком перстень Борджиа и несколько раз подкинул его на ладони. Перед глазами на фоне огня появились силуэты Гранда, Пушкарева, Бурова и тут же к ним добавилось еще одно лицо – Пини Флекенштейна. Лица этих людей обретали черты медленно как при проявлении фотографий, затем также медленно стали расплываться, теряя очертания. Осталось одно лицо. Лицо Гранда. Оно стало увеличиваться и приближаться, да так, что почему-то перехватило дыхание. Хренов глубоко вздохнул, потряс головой, отгоняя видение, спрятал перстень в тайник и направился к столу с намерением допить остатки самогона. От вчерашней радости не осталось и следа. На душе остался мутный, как самогон, осадок.
Глава V. Гранд
Низкие серые тучи двигались с запада над водами Атлантики, не спеша пожирая утреннее синее небо. Восходящее солнце, зависшее над горизонтом, казалось, всеми силами пытается остановить это мрачное серое наступление. Но тщетно.
Гранд стоял на палубе парохода, покинувшего испанский порт Сантандер и взявшего курс на север к берегам Англии, и наблюдал за борьбой стихий. Широким фронтом тучи проплыли над кораблем, накрыли еще видимые с борта судна порт и город, и безжалостно поглотили солнце. Все вокруг изменилось и приобрело свинцовый оттенок. Свинцовые воды, свинцовое небо, свинцовое настроение. Где-то громыхнуло, и это словно послужило сигналом: пошел мелкий, противный, холодный и совсем не летний дождь.
Гранд поежился, бросил последний взгляд на пропадающий в серой пелене дождя берег. Прощай, Испания!
В каюте Гранд скинул куртку, рухнул на постель, закрыл глаза и тотчас уплыл в воспоминаниях в тот день, когда исчез дель Борхо и возник Теодор Хуан Карлос. С тех пор прошло почти три года, три года войны. И вот теперь он совершенно ясно понял, что в тот день исчез не просто дель Борхо, исчез юный романтик – идеалист, на смену которому пришел жесткий, лишенный всяких иллюзий боец. И как печать, как метка, удостоверяющая произошедшие в человеке изменения – шрам от осколка гранаты на левой щеке. Рана, когда ее зашили, приподняла с намеком на улыбку угол рта, и, наоборот, опустила угол глаза так, как изображается грусть на театральных масках.
Хирург полевого госпиталя, куда с лицевым ранением угодил Гранд, сняв швы, сунул ему в руки зеркало и сказал: – У тебя, камрад, другое лицо, тебя теперь не узнать, посмотри. – Вздохнул и добавил: – Прости, камрад. Когда под рукой нет ничего кроме скальпеля и иглы, невольно становишься компрачикосом. Ты знаешь кто такие компрачикосы? – Знаю, – ответил Гранд и скривился. Из зеркала на него смотрело не сказать, что уродливое, но совершенно чужое лицо. – А теперь смотри, – хирург большим пальцем правой руки прижал конец шва и опустил угол рта, а пальцами левой руки прижал второй конец шва и подтянул кверху угол глаза. Теперь зеркало отражало обезображенное, но похожее на прежнее лицо.
Хирург вздохнул: – В будущем, когда медицина научится переносить и приживлять кожу, тебе, камрад, возможно, удастся вернуть твое лицо.
Воспоминания, воспоминания. Гранд лежал в каюте и уговаривал себя заснуть. Две последние бессонные ночи измотали его. Но сон не приходил. В какой-то тяжкой полудреме он видел себя как бы со стороны. Вот он в новой, спасибо другу Алваресу, униформе через черный ход покидает здание городской полиции Картахены. За углом его ждет машина с Алваресом за рулем. Они направляются в сторону кварталов города, застроенных особняками местных аристократов и богатеев. Вот его дом. На улице никого нет. Он прощается с Алваресом, провожает взглядом отъехавшую машину, затем перелазит через невысокую завитую виноградом каменную ограду и с тыльной стороны приближается к сгоревшему родительскому особняку. Белые колонны римского перистилия, аккуратные скамейки и роскошный цветник резко диссонируют с видом особняка. Обращенная к саду веранда и входная дверь в дом выгорели полностью. Гранд осторожно забирается внутрь дома, заходит в зал и осматривает закопченные стены. Подходит к месту, где стоял большой обтянутый кожей диван и рядом журнальный столик. Перед глазами возникла картина: родители на диване с чашечками кофе в руках ведут неспешную беседу. Пахнет кофе и лавандой. Мама любила этот запах.
Наплывают воспоминания детства.
Ему лет двенадцать, он сидит на этом диване вместе с родителями и рассказывает им о новом учителе в лицее, которого зовут Алварес Вердаско, и о том, как интересно он ведет уроки истории. Родители слушают его, а потом мама говорит с ним как со взрослым человеком. Это запомнилось. Она говорила, что история это такая наука, которая позволяет на многие явления и события, если удается уловить их внутреннюю связь и скрытую логику, взглянуть по-иному, оценить иначе, и тогда возникают совершенно неожиданные картины. Знаешь, сказала она, твой отец испанец, а я русская, но, возможно, у нас с твоим отцом есть дальнее кровное родство, пронесенное через века. Да, да! По крайней мере, историческая наука это допускает. И рассказала такую историю.
Римский император Марк Аврелий по прозвищу «Философ» всю жизнь боролся с германцами. Не раз он побеждал их, но каждый раз разбитые германцы уходили за Рейн и Дунай в свои земли и набирались там сил. Разрозненные племена вновь объединялись для борьбы с Римом, и все начиналось сызнова. Но как-то после кровопролитной битвы легионы Марка Аврелия не дали германцам в очередной раз скрыться в своих лесах за Дунаем, и им пришлось уходить от преследования римлян вниз по течению этой реки. Все земли по течению Дуная, все дунайское правобережье, все эти территории в то время были римскими провинциями. Преследуя германцев, римлянам удалось вытеснить их к устью Дуная и затем в Северное Причерноморье, где проживало множество племен, в основном южнославянских, которых римляне называли восточными варварами, а греки – скифами. Пришедшие на эти территории германцы смешались с местными племенами. Это новое племенное образование, известное под общим названием «Готы», со временем окрепло, разрослось и распространилось территориально настолько, что через пару сотен лет образовались две племенные ветви – вестготы и остготы.
В пятом – шестом веке нашей эры вестготы двинулись на запад, прошлись по всем северным провинциям одряхлевшей распадающейся Римской Империи, затем захватили территорию современной Испании, образовали Королевство вестготов и смешались с местным населением. Тогда и появился род дель Борхо.
Но не все вестготы ушли на запад, часть осталась. Оставшиеся в Северном Причерноморье вестготы и остготы со временем окончательно ассимилировались с племенами славян.
А мои предки, сказала мама, хоть и носили фамилию Северские, но корнями уходят в южнорусские степи. И, может быть, случилось так, что эти разведенные в веках линии сошлись в тебе. Кто знает? Вот так, понял, сынок?