Анатолий Самсонов – Знак креста (страница 13)

Спустя два дня Путилин напросился на прием к начальнику. Николай Николаевич принял его и как только тот вошел в кабинет по виду и выражению глаз лейтенанта понял: – «Пришел спасать Бурова. Интересно – как?», – И вслух: – Я вас слушаю.

– Николай Николаевич, как вы знаете Бурову предъявлено обвинение в пособничестве, укрывательстве и соучастии в преступной деятельности испанца дель Борхо, когда подследственный был в Испании, и, соответственно, в нарушении воинской Присяги и предательстве. Однако нет ни свидетелей, ни признания подследственного, несмотря на предпринятые меры, гм, жесткого допросного воздействия. Есть только злосчастные кольца, опознание и туманный компромат от агента «Оруса». Насчет «Оруса». Узнать бы кто с ним работает, с этим агентом, у кого он на связи?

– Не советую пытаться узнать, – прервал начальник, – там, в разведке, другие законы. И там очень, очень не любят любопытных. Про любопытную Варвару слышали? То-то. Продолжайте.

– Разрешите доложить, Николай Николаевич, – Путилин набрал в легкие воздух и выпалил, – у меня сложилось убеждение в невиновности Бурова.

– Как? А опознание Флекенштейна? —Николай Николаевич скривился, – вижу, вижу, сомневаетесь. Ведь так?

– Так, – тихо ответил Путилин.

– Та-ак! Лейтенант, убеждение, как бы верно оно не было, к делу не пришьешь. Как и сомнения. И что же вы предлагаете?

– Предлагаю проверить Бурова на детекторе лжи, нам говорили, что есть такой аппарат, и освободить

– Про детектор, лейтенант, забудьте, это химера. А что касается Бурова – как? Вот так взять и освободить?

– Да! Освободить и организовать за ним постоянное наблюдение и глубокую оперативную разработку. Вероятно, Буров представляет для кого-то опасность. Не исключаю и той версии, что Буров что-то знает, но не помнит, но может вспомнить. И это «что-то» и таит в себе опасность.

И ещё. Сам Буров понял, что он опасен для кого-то, и понял, что этот кто-то попытался его убрать. Выйдя на свободу, он – профессионал, разведчик, непременно начнет собственное расследование, а мы его ход будем отслеживать. И еще я предлагаю после освобождения Бурова пустить слух, что из Минска в Москву для обследования Бурова и работы с ним вызван гипнотизер Вольф Мессинг. Мне кажется, что это может побудить неизвестного пока фигуранта или фигурантов к действию, и тем самым он, или они, обнаружат себя.

– То есть вы предлагаете вариант ловли на живца?

– Так точно.

– Втёмную? Или вы намерены посвятить Бурова в свой план?

– Втемную. Мне кажется, так он будет злее и изобретательнее

Николай Николаевич смотрел на Путилина и думал: «Все ты, лейтенант, говоришь правильно, и комбинацию ты придумал неплохую, и так и следовало бы поступить, но есть одно преогромнейшее «НО». Эх, эх! Времена не те! Да, не те времена! И детектор лжи, ты прав, есть! Но времена не те!

Но чтобы ты понял это, мне пришлось бы начать издалека. Я могу, конечно, привести тебе слова, еще в 1931 году сказанные товарищем Сталиным: «Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». Могу тебе, мальчишка, откровенно вслух сказать, что для достижения этой цели пришлось товарищу Сталину прибегнуть к жестким мерам преобразования общества и экономики страны. Эти меры были продиктованы революционной и исторической необходимостью. Это я могу сказать. Но не могу я тебе, мальчишке, сказать, что правосудие, законность и справедливость не могут мирно сосуществовать с методами этой самой революционной и исторической необходимости. Не могут! Либо одно, либо другое, третьего не дано.

И даже если бы я тебе все это сказал, то не знаю: понял бы ты меня или нет. Понять это не просто. Чтобы понять, нужно видеть картину в целом. Но, в любом случае, поскольку с логикой у тебя все в порядке, ты, конечно, спросил бы, а причем здесь Буров? И вот важное, но об этом я тоже не могу тебе, мальчишке, сказать вслух. Сказать, что за двадцать лет советской власти в стране появилось достаточное количество людей: коммунистов-идеалистов, комсомольцев—добровольцев и просто активных граждан готовых ехать на развернутые по всей стране стройки коммунизма. Эти люди есть! Но там, на местах великих строек, а это не Крым и не Сочи, им надо создавать условия для работы и жизни. Им нужно сносное жилье, а это – время и деньги, и им нужно платить, а это – опять-таки деньги. А ни того, ни другого у товарища Сталина нет. Нет ни времени, ни денег, есть только эта самая историческая необходимость, есть международная изоляция и, значит, ограниченные экономические возможности. И потому сотни и тысячи квалифицированных специалистов и рабочих изымаются из нормальной жизни и отправляются за колючую проволоку на эти самые стройки коммунизма. Отправляются к тем миллионам мужиков, уже заброшенных в зону коллективизацией и являющих собой бесплатный трудовой ресурс индустриализации страны. Присовокупленные к ним специалисты и квалифицированные рабочие превращают эту тупую мышечную силу, эту зековскую массу в трудовые коллективы ударных строек. То же можно сказать и об исследовательских учреждениях и конструкторских бюро в полном составе отправленных за колючую проволоку. Но как эти люди попадают в зону? Ведь не напишешь в приговоре «… осужден в связи с революционной и исторической необходимостью в целях принуждения к бесплатному труду на стройках коммунизма», хотя в сути оно так и есть. Вот и пришиваются людям дурацкие обвинения в троцкизме и других «измах», вредительстве, подстрекательстве и соучастии обвиняемых в делах, которые ничего кроме изумления не вызывают. А чтобы это изумление не распространялось в народе как круги по воде, эти дела с липовой политической окраской решено рассматривать не в судах, где полностью избавиться от процессуальных заморочек невозможно, а так называемыми Особыми Совещаниями или Тройками. Это воистину дьявольское сталинское изобретение – келейно собрались трое – чекист, партиец и прокурор – и по списку приговорили, и шито всё, и крыто. Но люди по своей природе и любопытны, и недоверчивы, и склонны задавать разные неудобные вопросы, к примеру, «а судьи кто?» или восклицать: «Да не может того быть!» Да-а. Но и от этого недуга, то бишь от болезненного любопытства и вредного блудословия товарищем Сталиным тоже найдено лечебно-профилактическое средство. Могучее средство – страх. А держится он – страх – на подпорках, на расстрельных приговорах. Да, на расстрельных приговорах. Здесь ты, мальчишка, непременно задался бы вопросом: «Так кто же и как определяет границу и меру необходимого и целесообразного в количестве расстрельных приговоров, достаточных для подпитки кровью и поддержания на должном уровне страха и повиновения общества»? – И, опять же, поскольку с логикой у тебя все в порядке, пораскинув мозгами, ты быстро сам пришел бы к выводу: нет, это не Генрих Ягода, и не Николай Ежов, и не Лаврентий Берия определяли и определяют эту чёртову границу, эту дьявольскую меру. Нет. Это делает Он. Он Сам. Да, Сам Отец Народов!

Библейский отец Авраам готов был принести в жертву своего сына, но не преступил роковую черту. Отец Народов преступил, толпами отправляя чад своих возлюбленных к жертвенному алтарю. Но вот вопрос. Как он, великий вождь и отец народов регулирует этот жертвенный конвейер, как определяет меру и границу и чем при этом руководствуется? На этот вопрос не может ответить никто. Никто! Никому не дано заглянуть в затянутую дьявольским мраком бездну души товарища Сталина. Никому!

Рыцарь Революции Феликс Эдмундыч Дзержинский выдал когда-то две знаменитые фразы: «то, что вы на свободе – это не ваша заслуга, это наша недоработка» и «был бы человек, а статья найдется». Это были шутки Железного Феликса. Теперь это уже не шутки, нет не шутки. Такие времена. А тут какой-то Буров. И какой уж тут, мальчишка, детектор лжи?

И пробежали мы эти десять лет, и многого достигли, действительно многого, достаточно взглянуть на промышленную карту страны, и ты, мальчишка, это знаешь и этим гордишься. И есть чем гордиться. Но никто тебе не сказал и никогда открыто не скажет: какой ценой это достигнуто. А цена: миллионы изломанных судеб и сотни тысяч принесенных в жертву жизней «буровых», «ивановых» и других.

И вот главное, касательно тебя – лейтенанта, и меня – генерала. И об этом я тоже не могу тебе, мальчишка, сказать, но со временем, я думаю, ты поймешь сам. Как только мы с тобой, лейтенант, сделаем попытку оправдать и освободить ни в чем не повинного Бурова, так тут же сами угодим на этот конвейер, который и доставит нас к расстрельной камере.

А в наших обвинительных заключениях в духе нашего дьявольского времени будет прописано: «Такой-то и такой-то, руководствуясь изменническими и корыстными намерениями, создали в НКВД СССР преступную группу и вступили в сговор с изобличенным изменником Родине Буровым с целью присвоения перстня Борджиа и других золотых изделий и ценностей, преступным путем заполученных предателем во время службы за рубежом и контрабандным путем ввезенных в СССР». И неважно, что никто из участников следственного процесса и в глаза не видел этого самого перстня Борджиа.