Анатолий Салтыков-Карпов – Цепная реакция расщепленного советского сознания (страница 10)

В момент насилия формальные конструкции рушатся, а реальность определяется грубой силой и восприятием.

Это не оправдание конфликта, а трезвое наблюдение, которое многократно подтверждалось в истории – от XX века до сегодняшнего дня.

Яркий пример этого договор о ненападении между Германией и СССР.

Потому что она: обесценивает право, разрушает доверие к гарантиям, делает любой статус условным, закрепляет принцип «прав тот, кто сильнее».

И именно поэтому после каждого крупного конфликта мир пытается вернуться к правилам, даже понимая, что они хрупкие.

Два «плавильных котла»: США и СССР

США традиционно называют «плавильным котлом» потому, что туда прибывали миллионы мигрантов. Они говорили на разных языках, исповедовали разные религии, имели разные традиции, но постепенно ассимилировались через: английский язык; рынок труда; школу и университет; гражданство и правовую систему.

Американский котёл работал снизу вверх: человек сам был заинтересован встроиться в систему, потому что это давало экономический и социальный лифт. Государство задавало рамки, но не формировало элиту напрямую.

Советский Союз создал принципиально иной тип «плавильного котла».

Он был ориентирован не на массового гражданина, а на управленческую и идеологическую элиту.

Его центр находился в Москве, где: обучали кадры из всех союзных республик; формировали единый язык власти – марксистско-ленинский; стирали региональные и национальные различия в пользу партийной идентичности.

Этот котёл работал сверху вниз: от Центрального комитета партии; через обкомы, горкомы и райкомы; к населению.

Это процесс, при котором власть воспроизводит сама себя, допускает в центр только тех, кто вырос внутри системы, прошёл её испытания, перенял её язык, страхи и привычки. Такой механизм не допускает притока нового, а только усиливает внутреннюю замкнутость.

В СССР этот процесс начался с вливания революционных лидеров в партийный центр. Из разных регионов, фракций, группировок они сходились в одну точку – в ЦК, где постепенно происходило своеобразное «кровосмешение» идеологий, биографий и лояльностей. Система не терпела чужих: она ассимилировала, переплавляла, делала всех похожими. Так создавалась новая номенклатура. «Ленинский тончайший слой». При этом даже «кухарки» учились управлять государством.

Позже, в эпоху развитого социализма, внутреннее сращивание элит стало неотъемлемым механизмом управления: человек мог стать лидером только пройдя долгий путь – комсомол, партия, хозяйственные органы, аппарат. Власть стала не столько институтом, сколько династией бюрократических кланов, существующих внутри одной идеологической крови.

Когда же СССР распался, казалось, что появится шанс на приток свежих лидеров. Но и в постсоветское время можно заметить сходный феномен: в центр постепенно вливались только те, кто был выращен системой – сначала партийно-комсомольской, затем силовой, финансовой или корпоративно-государственной.

Так образовался новый круг внутреннего кровосмешения, когда смена лидеров не означает смену принципов, а «новые» люди оказываются продолжателями старой политической культуры.

Центр власти поглощает лидеров, делает их частью своей структуры, вместо того чтобы обновляться вместе с обществом.

Так возникает основной вывод:

Историческая Россия не допускает естественной эволюции элит – она постоянно воспроизводит себя через символическое кровосмешение, превращая лидеров в наследников системы, а не в реформаторов.

Именно поэтому республики «шли своим путём» лишь номинально, а центр оставался центром – с прежними инстинктами.

История показала, что истина политического проекта раскрывается лишь спустя годы. Система непримиримой борьбы, созданная для построения светлого будущего, требовала от этого узкого слоя революционеров способности формировать команды, отдавать приказы и проводить их в жизнь без колебаний. Так возник феномен политического «вливания» в центр: из разных регионов СССР. В Москву поднимались люди, несущие в себе интернациональные традиции и революционный темперамент.

Произошло своеобразное символическое кровосмешение: Троцкий, Ленин, затем Сталин, Каганович, Хрущев, Брежнев – каждый из них, физически и биографически, формировал новую элиту, которая питалась кадрами со всей страны. Эта элита напоминала большое генеалогическое дерево, корни которого глубоко уходили в республики и регионы Союза. Генеалогия создавала возможности для реального породнения этих элит. Корни питали ствол энергией, идеями, людьми, лояльностью, трудом и надеждами.

Пока корни были живы, дерево могло расти. Но когда в конце XX века начали отрезать эти корни, пытаясь превращать республики в самостоятельные государства – дерево почувствовало, что теряет опору. И опасность была не только политической, но и цивилизационной: система, которую создавали десятилетиями, оказалась на грани распада.

Ситуацию усугубило то, что «отрезание корней» происходило с помощью своего рода «бензопил импортного производства» – через идеи, экономические модели и политические решения, пришедшие извне. Корни, веками впитывавшие соки регионов, оказались под угрозой не в результате внутренней эволюции, а из-за резкого навязанного перелома.

Так выяснилось, что идея В. Ленина о тончайшем слое и идея И. Сталина о построении советского общества с его тезисом «Кадры решают все» были основаны на понимании общей системы питания. Элита существует только тогда, когда связана с народом через свои корни. Как только эти связи разорваны, дерево истории начинает терять устойчивость. Поэтому у дерева возникает первоочередная задача обретения устойчивости в таких условиях.

Перемещение в пространстве и времени

В нынешнее время Россия в некоторых своих чертах напоминает советское государство первых месяцев Великой Отечественной войны – но не в военном, а в символическом и психологическом смысле. Тогда, в 1991 году, страна столкнулась с ситуацией, когда границы стремительно смещались, часть территорий переходила под контроль сил, которые в Москве считались враждебными, а восприятие угрозы переживалось как испытание на разрыв исторического пространства.

Сегодня в образном плане можно увидеть некие отголоски той же тревоги: отдельные регионы бывшего общего пространства – России, Соседки и Белоруссии – которые ещё недавно воспринимались как части единой цивилизационной плоскости, оказались втянуты в конфликт различного масштаба и характера. Эти земли в своё время были фундаментом, на котором строился Союз, и поэтому любые изменения их политических контуров всегда воспринимались в Москве особенно болезненно.

Смена власти у Соседки привела к серьёзному политическому разлому, а затем – к тому, что российское руководство обозначило как «специальную военную операцию». Конфликт, который, казалось бы, должен был быть кратким, затянулся, превратившись в многоуровневую и противоречивую реальность, где политические, гуманитарные и исторические слои переплетаются в сложный узел.

В этой ситуации внешние игроки – государства Запада – начали оказывать материальную поддержку Украине, что в российском восприятии приобрело черты интервенции нового типа, уже не прямой, но косвенной, технологической и финансовой. С точки зрения символического восприятия Кремля, такая поддержка стала частью большого геополитического давления.

По мере развития конфликта возникла новая метафора – эпидемиологическая. Не в буквальном медицинском смысле, а как образ распространения нестабильности, которая проникает через границы, затрагивает международную систему безопасности и требует усилий, сопоставимых с международной «санитарной обработкой» – то есть попытками сдерживания, стабилизации, контроля последствий.

Затянувшийся конфликт распространяется на различные сферы – экономику, дипломатию, информацию, психологию масс – подобно тому, как инфекция меняет среду, в которой развивается.

Россия, как и весь регион, живёт в условиях этой «символической эпидемии», которая требует уже не только силовых или политических решений, но и понимания глубинных причин разлома – исторических, культурных и цивилизационных.

Не буди лихо пока оно тихо

Исторический пример может становится уроком – для народов и для государств. Современная Россия – яркое подтверждение этого. Несмотря на капитализацию экономики по образцу НЭПа, страна сохранила значительную часть советского наследия в символическом и политическом пространстве. Памятники советским лидерам охраняются государством как элементы национальной памяти. В качестве примера у кремлевской стены похоронена видная коммунистка Р. Землячка. Она была руководителем крымской ЧК и участвовала в уничтожении офицеров Белой армии, оставшихся в Крыму. Коммунистическая партия, вопреки прогнозам о её исчезновении, сохраняет заметное влияние в парламенте и представлена в политической системе как легальная и институционально устойчивая сила. Мавзолей на Красной площади остаётся в центре страны – не только географически, но и как часть ритуальной государственной архитектуры. Даже как образцово-показательный пример для российских бизнесменов, Жить и работать так как завещал великий Ленин. Построить для себя бизнес и впоследствии свой мавзолей. Рабочие также обожествляли бы своего хозяина.