Анатолий Рыбин – Скорость (страница 15)
Почти целые сутки продолжалась эта тяжелая борьба. И как потом оказалось, ветка действительно была перерезана противником. Только отогнав его, наше командование послало навстречу эшелону мощный снегоочиститель и команду солдат с лопатами. Танки были доставлены по назначению.
«А буран тогда был куда сильнее, чем сейчас», — подумал Алтунин и взглянул еще раз в ту сторону, где только что скрылась длинная фигура начальника отделения.
Включив лампу-грибок, Елена Гавриловна посмотрела на будильник. Было четыре часа ночи. Неужели Прохор Никитич еще не пришел домой? А может, она спала и не слышала его шагов? Но такого еще не бывало. За последнее время она так изучила шаги Алтунина, что стала различать их даже сквозь сон. Иногда по ним узнавала его настроение. Если ноги передвигались по каменным ступеням лестничной клетки медленнее обычного, значит, он возвращался с работы усталым, но спокойным. Если же в шагах чувствовалась торопливость, то в душе наверняка была тревога.
В такие моменты Елене Гавриловне хотелось открыть дверь и хоть немного поговорить с ним. Но ее пугала мысль, а вдруг обрежет, как тогда за Вовика?
Но сейчас Елену Гавриловну беспокоило другое. Неужели Алтунин до сих пор не вернулся из рейса?
Откинув одеяло, она встала с кровати и с привычной торопливостью оделась. Мех у шубки местами был еще влажным от снега. Зато варежки, положенные с вечера на батарею, сделались такими теплыми, что Елена Гавриловна не удержалась от соблазна прижаться к ним щеками.
Потом посмотрела на себя в зеркало. Лицо было еще сонным, и морщинки возле глаз казались приметнее.
Закутавшись пуховым платком, Елена Гавриловна вышла на улицу. Ветер ударил в лицо снегом, залепил глаза, остановил на мгновенье у подъезда.
…Неожиданное появление секретаря партийного бюро в депо не удивило Алтунина. Такое бывало уже не раз.
И все же начальнику депо не нравилось, что секретарем парторганизации локомотивного цеха была женщина. При ней он чувствовал какую-то непривычную связанность. Поговорить о чем-нибудь по-мужски неловко. Поспорить — тем более. Только и думай, как бы не слетело с языка обидное слово.
Но больше всего Прохора Никитича смущали многозначительные взгляды некоторых чересчур рьяных сберегателей моральных устоев. Увидят его с Еленой Гавриловной в кабинете или в комнате партийного бюро, сейчас же хитровато прищурятся, будто начинают гадать: а нет ли тут чего другого…
На этот раз Елена Гавриловна, узнав, что происходит, начала разговор с присущей ей резкостью:
— До каких пор мы будем отдуваться за беспорядки диспетчеров отделения? За что такая кара?
— За непочтение к родителям, — пошутил Алтунин. Сейчас, когда обещанные паровозы уже вышли на линию и перебранка с отделением прекратилась, ему не хотелось сызнова бередить душу. Но Чибис не останавливалась.
— Нет, нет, Прохор Никитич, я говорю вполне серьезно. Нужно скандалить. Если вы будете молчать, я сама… Я потребую поставить вопрос.
— Только не горячитесь, — попросил Алтунин и, чтобы не маячить посредине цеха, предложил: — пойдемте в комнату мастера!
В комнате было жарко. Прежде чем сесть, Елена Гавриловна распахнула шубку и отбросила на плечи платок. Лицо ее, иссеченное бураном, пунцово пылало.
— Ну зачем вы пришли? — спросил вдруг Алтунин.
Она удивленно подняла голову:
— Как это зачем?
— Так! Вот и не нужно. Спали бы себе.
— Конечно, начальник сидит в депо. У него дела. А секретарь парторганизации лицо безответственное. Так по-вашему?
— Да нет… А вы как узнали, что я в депо?
Елена Гавриловна растерялась. Еще не хватало признаться, что она по ночам прислушивается к его шагам на лестнице.
— Вы наверно звонили сюда? — снова задал вопрос Алтунин.
И Елена Гавриловна ухватилась было за него, как за спасательный круг.
— Да, да, я… — но тут же поправилась: — То есть ко мне заходила Наташа. Вовик плакал. Я посидела немного, и он уснул.
Она вздохнула. Ее строгие и холодноватые глаза были сейчас мягкими и ласковыми. Такими Алтунин еще их никогда не видел. И ему стало неловко за резкие слова, которые сказал когда-то этой все же очень заботливой женщине.
Но Елена Гавриловна не уловила настроения собеседника. Ей казалось, что он снова недоволен ее «семейной опекой». А главное, смущал ее этот вопрос: «Зачем вы пришли?» Странно. Ну как же не прийти, если в депо суматоха с паровозами. Надо же помочь в чем-то. Не сидеть же сложа руки и ждать грозных приказов.
— Так что же нам все-таки делать, Прохор Никитич? — строго спросила Чибис. В голосе зазвучали обычные грубоватые нотки. — Нас бьют, мы терпим. Опять бьют, опять терпим. До каких пор?
Алтунин молчал. Он сожалел, что так быстро изменилось выражение лица и голос Елены Гавриловны.
— Вам, конечно, больше достается. Я понимаю. С одной стороны, Кирюхин, с другой, Сахаров. Не успеваете отбиваться.
— А почему вы решили, что отбиваюсь именно я? — удивился Алтунин. — Этак вы меня скоро побитым объявите.
— Зачем шутить, Прохор Никитич, — обиделась Чибис. — Ведь сами понимаете… тяжело в такой обстановке. Кирюхин только и ждет удобного случая. Скажу откровенно, я молчать не буду. Я в горком пойду.
«Вот, вот, — возмутился мысленно Алтунин, — еще не хватало, чтобы Чибис меня защищала».
— Знаете что, — сказал он, прислушиваясь, как за толстой каменной стеной бушевал буран. — Нужно сходить к поворотному кругу. Там люди умаялись наверно.
— Да, да, — сказала Елена Гавриловна и, не зная, хочет того Прохор Никитич или нет, пошла за ним следом.
За воротами на подъездных путях было сплошное белое месиво. Люди грузили снег на платформы. В котловане поворотного круга работало человек десять. Их шевелящиеся фигуры при свете мощных прожекторов то вырисовывались, то исчезали. Зайдя с подветренной стороны, Алтунин крикнул:
— Эй, как там?
— Деремся, как положено, — послышалось из котлована. — Только покурить охота. Смену, что ли, бы организовали.
— Смены нет, — сказал Алтунин. — Двоих можем пока отпустить. Давайте лопаты!
Он прыгнул вниз и подал руку Елене Гавриловне. Буран бушевал теперь наверху. Но гул и свист его как будто усилились. И холодная белая масса валила сюда непрерывно. Елене Гавриловне в первые минуты показалось, что весь снег, который люди выбрасывали из котлована, ветер тут же подхватывал и валил обратно. Она даже крикнула с сердцем:
— Кто там наверху! Не зевайте!
Только голос ее не вырвался из котлована, а потух сразу же, подавленный снежной массой.
Алтунин работал с ней рядом, широко и ловко размахивая лопатой. А Елена Гавриловна не могла так работать. У нее быстро уставали руки. К тому же мешала движениям шуба. Но мысль о том, что рядом Прохор Никитич, что теперь он не спросит, зачем она пришла ночью в депо, ободрила ее.
Умаявшись, Елена Гавриловна поставила лопату и оперлась на нее. Алтунин увидел, сказал:
— Зря я наверно затащил вас в этот котел? Выбирайтесь! Обойдемся!
Она снова принялась за работу. И работала, не останавливаясь, потому что не хотела, чтобы он жалел ее. А Прохор Никитич все-таки жалел, старался прихватить снег, который накапливался возле нее. И даже несколько раз предлагал ей отдохнуть, не гнаться за мужчинами. А когда усталые, обожженные ветром, они вернулись в теплую комнату депо, он сказал чистосердечно:
— Так вы не сердитесь на меня за давешний разговор, пожалуйста. Не люблю защитников. И шума не люблю тоже. Честное слово.
Елена Гавриловна недоуменно пожала плечами.
— Не пойму я вас, Прохор Никитич. Сами деретесь, а меня какому-то смирению учите. Что же это?
Он достал из кармана папиросы, хотел закурить, но, вспомнив, что перед ним женщина, отложил их в сторону.
— Видите ли, — как бы заново начал беседу Алтунин, — отказ от защиты — это не призыв к смирению. Это, если хотите знать, стремление уберечь силы.
— А что значит «шума не люблю»? — продолжала допытываться Чибис. — Выходит, Сахаров отменил заседание бюро, а мое дело соглашаться, да?
— Зачем соглашаться. Стойте на своем, если считаете, что вы правы.
— Да, но заседание бюро все-таки отменено.
— Ну и пусть, а вы соберите коммунистов на беседу или просто для совета. А то и на летучке потолковать можно.
— Ах, вон что! — догадалась Чибис, и на лице ее появилась улыбка. — Я тоже об этом думала. Дело, конечно, не в форме.
Наступило молчание. Алтунин снова притянул к себе папиросы. Однако закуривать не решался. Он ждал, что, возможно, Елена Гавриловна кивнет ему, мол, хватит вам терпеть, дымите. Но тут в комнату вошел Сахаров. Откинул воротник, вытер платком лицо, спросил встревоженно:
— Что с паровозами?
Алтунин промолчал. Елена Гавриловна тоже не произнесла ни слова.
— А меня Кирюхин поднял с постели, — продолжал Сахаров. — Иди, говорит, срочно.
— Почему же вы у него не спросили, что с паровозами? — улыбнулся Алтунин.
Вошедший чуть не поперхнулся от возмущения. Он сказал с сердцем, что пришел в такую пору не шутки шутить, а серьезно разобраться в том, что происходит.