Анатолий Ромов – Поединок. Выпуск 3 (страница 66)
Трефолев встал. Взял авоську. Молодые люди тут же поставили на это место сумку. К ним подошел еще кто-то. На набережной стало оживленней.
Трефолев оглядывается. Идет вдоль парапета к гостинице.
В воскресенье, в десять утра, Сторожев ждал меня там же, где и прошлый раз, — на перроне.
— Сергей Валентинович, а если Трефолев все-таки дал какой-то знак?
— Лишено всякой логики.
— Почему бы и нет, Сергей Валентинович? Ну, решил?
— Ты считаешь, Трефолев вдруг, ни с того ни с сего захотел бороться против нас не за страх, а за совесть?
Сторожев сдул несколько хвоинок с перил.
— Нет. Трефолев действовал честно. Вчера, вернувшись из Сосновска в Ригу, он ждал нашего звонка и явился после него в указанное место. Сейчас сидит дома. Ждет нового контакта с ними. Как и было решено еще зимой.
— Может, мне лучше не идти к Терехову завтра, Сергей Валентинович?
— Обязательно идти. По многим причинам. Даже, допустим, если ты перед ним раскрыт. Терять тебе нечего. Поставь перед собой какую-нибудь задачу. Любую. Например, во что бы то ни стало добыть отпечатки его пальцев. Так, чтобы это было сделано незаметно. Кстати, нам это действительно нужно. Представил?
— Слушаю внимательно, Сергей Валентинович.
— Сыграй с ним в эту игру. Будто ты незаметно добываешь отпечатки пальцев. Как ты это сделаешь? Ну, допустим, самое грубое? Попросишь что-нибудь нарисовать?
— Может быть, заговорю о благоустройстве Щучьего озера. Достану план, начну чертить. Попрошу сделать на плане наброски. Мимоходом протяну свою ручку, которой чертил сам. Потом спрячу. На ней будут отпечатки его пальцев.
— Понимаешь теперь, зачем нужна эта игра? Если допустить, что ты для Терехова раскрыт и он догадался, кто ты такой?
— Я смогу увидеть, как он будет себя вести.
— Может быть, он ни единым жестом не выдаст себя. Вернее всего, так и будет. Может быть, это вообще даже не он. Но у тебя будут, на худой конец, отпечатки его пальцев. Или доказательство, что оставить их он не пожелал.
— Сергей Валентинович, я договорился идти к Терехову с девушкой из поселка, Сашей Дементьевой.
— Не имеет значения, пойдешь ты к нему с ней или без нее. Ведь эта девушка к Терехову ходила и без тебя?
— Я на всякий случай. Хорошо, Сергей Валентинович. Посмотрю по обстоятельствам.
Сторожев повернулся. Перрон пуст.
— Еще что-нибудь?
Хорошо слышен шум электрички. Она подойдет минуты через две. Сторожев уедет.
— Что ты молчишь?
— Мелочи всякие.
— Выкладывай.
— Мы считаем, что здесь продумано все до тонкости. Так? Но мне кажется — мы сами одной тонкости не учли. По крайней мере, так могло получиться. Трефолев должен сидеть на третьей скамейке справа от газетного киоска. Но справа — откуда?
— Понял тебя, — помолчав, сказал Сторожев. — Но теперь это уже неважно. Хотя... Ты говорил об этом Васильченко?
— Говорил.
— Ну и что?
— Он сказал, что скамейки эти далековаты, для того чтобы принимать их в расчет.
— По твоей вине сейчас вторую электричку пропущу. Может, в самом деле они далековаты. Вот что, Володя. Я на твоем месте пошел бы к Терехову даже сегодня вечером.
— Вы его не знаете, Сергей Валентинович. Он не примет. Конечно, если это приказ...
— Дело не в приказе... Говоришь — нельзя? Никак нельзя? Может, под каким-нибудь предлогом?
— Сергей Валентинович...
— Ну хорошо, хорошо. Иди завтра.
— Я могу пойти сегодня.
— Нет. Иди завтра.
Ищу наощупь часы. Подношу к глазам.
Семь часов. Я еще не проснулся по-настоящему.
Окончательно меня будят только шаги Васильченко.
Слышу, как он долго натягивает сапоги. Что-то уронил. Подошел к двери.
— Я на «Тайфун». Пойду в патруль. Ты вот что. Рано к Терехову не ходи. Но и не затягивай особенно. Так, к полдесятому. В десять. Пойду сегодня далеко, к косе. Вернусь часа через четыре. Если что, буду здесь. Ни пуха ни пера. Смотри.
— К черту.
Ровно в десять мы с Сашей останавливаемся у палисадника Терехова. Сейчас кусты, росшие вокруг беседки перед домом, покрылись первыми листьями. Они почти скрывают низ беседки. Саша стучит — сначала тихо, потом громче. Наконец толкает калитку. Закрыта.
— Ничего. Нужно просунуть руку и снять крючок.
Она легко дотягивается сквозь просвет в досках до крючка. Я вхожу вслед за ней. Вместе мы подходим к крыльцу.
— Вячеслав Константинови-ич! Мы-ы! Это мы! Вячеслав Константинович!
Она поднимается к двери, нарочно громко шаркая ногами:
— Вячеслав Константинови-и-ич! Мы-ы!
Я подошел к двери, приоткрыл. За ней, примерно в метре, была вторая дверь. Я постучал. На мой стук никто не отозвался. Я приоткрыл дверь. В комнате было тихо. Я уловил странную смесь запахов. Запах жженой бумаги и ореховой горечи.
Терехов сидел за столом, положив голову на руку. Так не спят.
— Вячеслав Константинович.
Терехов не отозвался. Приступ? Человеческую смерть я видел и раньше. Видел пограничников, погибших в перестрелке. Товарища, утонувшего на спасательных работах в учебном плавании. Но я не ожидал именно такой смерти. Вот такой, будничной, тихой. Я не ожидал этой тишины в доме.
— Вячеслав Константинович! — повторил я. Чуть поодаль увидел стакан с коньяком. Коньяка в нем было на донышке. Заметил — Терехов гладко выбрит. На щеке аккуратно лежит прядь волос. Пригнулся, увидел его глаза. Они были сосредоточенны, будто Терехов что-то внимательно разглядывал на столе.
Я вышел, передвигаясь по прихожей к крыльцу, стараясь двигаться так, чтобы тело Терехова все время оставалось в поле моего зрения, чтобы я видел его хотя бы краем глаза.
— Володя? Что-нибудь случилось?
— Саша, вы должны быстро, как можно быстрей добежать до участкового Зиброва. Скажите Зиброву, что Терехов умер. Пусть немедленно сообщит куда следует. Немедленно.
Саша внимательно смотрит на меня. Глаза ее сузились.
— Что?
— Пожалуйста, Саша. Скажите — Терехов умер.
— Он... — Саша закусила губу. — Он умер?
— Пусть Зибров немедленно сообщит куда следует. Я жду. Бегите. Очень прошу. Быстрей. Скорей же, Саша.
— Да. Да, я поняла.
Я вернулся в комнату.