Анатолий Ромов – Бешеный куш (страница 21)

– Действительно, господин Рустамбек.

– За чем же дело стало?

– Только за одним: чтобы вы сказали «да».

– Конечно, я говорю «да». Я даю вам полную свободу действий. И обещаю полную поддержку.

Глава 14

Проехав от Арбата, где она жила, к Остоженке, Полина остановила «тойоту» в одном из тихих переулков, у кафе «Пойма». Это кафе было ее любимым местом, здесь вкусно кормили, всегда было тихо, и, главное, она знала, что не встретит здесь никого из своих знакомых.

В кафе сидели всего две пары, и, к счастью, ее любимый столик в углу, с видом на Москву-реку, был свободен. Сев спиной к залу, так, чтобы ее никто не видел, она заказала подошедшей официантке кофе, яйцо всмятку и яблочный пай и стала смотреть на реку.

Она любила смотреть на Москву-реку. Она выросла далеко от Москвы, но Москва ей нравилась. И особенно ей нравилась Москва-река. Эта река, такая же небольшая, как ее родная Сухона, ничем особенным не поражала. Но ей нравилось в этой реке все – каменные набережные, возникающие то тут, то там белые храмы и луковки церквей, проплывающие мимо баржи и речные трамваи, качающиеся на мелкой волне утки, изредка пролетающие чайки.

Впервые за долгое время она провела эту ночь одна в собственной квартире и, проснувшись, решила одна позавтракать в кафе. Накануне Луи предупредил, что будет весь день занят, – что ж, она посвятит этот день себе. Посвятит, хоть и будет по нему скучать.

Покончив с яйцом всмятку и паем, налила в чашку кофе. И услышала шорох. Краем глаза заметила: к ней за стол без всякого разрешения садится какой-то парень.

Как вести себя с нахалами, она отлично знала. Повернула голову, чтобы осадить наглеца, и увидела: это Чика.

Меньше всего она ожидала увидеть здесь Чику.

Со времени, когда она, оказавшись в Москве, сразу же попала в его лапы, став путаной в «Балчуге», прошло уже несколько месяцев. Теперь она другая, многое поняла. Все то страшное, вся грязь и мерзость, связанные для нее с Чикой, постепенно забываются. Чика вычеркнут из ее жизни. И вот – он возник снова.

Чика, как всегда, одетый с парикмахерским лоском, надушенный своими любимыми «Труссарди», усевшись, улыбнулся ей своей отвратительной сутенерской улыбочкой, о которой она уже успела забыть.

Вдруг она почувствовала, что задыхается от ярости.

Понаблюдав за ней, Чика сказал вкрадчивым голосом:

– Привет, зайчик. Как жизнь?

Растерянность длилась лишь несколько секунд. Тут же она сказала себе: возьми себя в руки. Будь спокойна и холодна. С такими подлецами, как Чика, иначе нельзя.

Сделала каменное лицо, процедила:

– Чика, я что-то не вижу здесь зайчика. Кто зайчик? Уж не ты ли?

– О-о, радость моя… – Чика вынул и раскрыл портсигар, взял сигарету. – Вот как ты заговорила. Стала важной дамой, да?

Отхлебнув кофе, сказала спокойно:

– Чика, ты кто мне? Опекун? Родной отец? Какое тебе дело, кем я стала?

– О’кей… – Щелкнув зажигалкой, Чика прикурил. Затянулся. – Ладно, цыпленок, точить с тобой лясы у меня нет времени. Ты ведь сейчас свободна, да?

– Свободна в каком смысле?

– В том… – Чика усмехнулся. – В том, что можешь спать, с кем хочешь?

На секунду закрыв глаза, она постаралась подавить приступ ярости. Посмотрела на него, холодно улыбнулась:

– Представь себе, Чика, свободна. Абсолютно.

– Понятно… – Взяв блюдце из-под ее чашки, Чика положил в него дымящуюся сигарету. – Но, по-моему, ты забыла, что за свободу надо платить. А?

– За мою свободу тебе уже заплатил Липницкий. Пятьдесят грандов. Достаточная цена. Или ты об этом забыл?

– Нет, не забыл. Но ты ведь уже не с Липницким. Не выдержав, посмотрела на него ненавидящим взглядом:

– Слушай, Чика, твое ли собачье дело, с кем я? Тебе заплатили – исчезни. Уйди в осадок, не возникай. Я буду с тем, с кем я хочу. Все.

Чика взял сигарету, затянулся. Откинулся на стуле.

– Никуда я не исчезну. Ты с другим. Так что готовь новые пятьдесят грандов.

Ей наконец удалось снова взять себя в руки. Холодно улыбнувшись, спросила:

– А если я не приготовлю – что будет?

– Будет нехорошо, зайчик. На первый раз к тебе на улице подойдет дяденька. И плеснет в лицо соляной кислотой. Так плеснет, что от твоей мордахи останутся одни воспоминания. Это я тебе гарантирую на сто процентов.

Она слышала, в Москве именно так расправляются с непослушными путанами. Похолодев, подумала: а что, если именно так и будет? Все же, собрав остаток бушующей в ней ярости, твердо посмотрела ему в глаза:

– Да? А что, если я сейчас скажу об этом Луи? И он разберется с тобой?

– Во-первых, зайчик, со мной не очень разберешься. Я так легко не разбираюсь. А потом, хорошо, пусть он со мной разберется. Пусть он даже меня замочит. Это ничего не изменит. Запомни, если ты не отдашь пятьдесят грандов, дяденька с соляной кислотой все равно к тебе подойдет. И мордаху попортит.

Глядя в прищуренные глаза Чики, она выругала себя. Дура, ведь с самого начала повела себя с ним совсем не так. Она сделала ошибку, начав угрожать ему. Ее угрозы ничуть его не трогают. Угрозы вроде этих он слышит каждый день и давно уже не реагирует на них. Ясно, он с самого начала знал, что она вынуждена будет ему уступить. Что она в конце концов поймет: от его бандитов, входящих в долгопрудненскую бригаду, ее не защитит никто, даже Луи. Не может же Луи посадить ее в какую-нибудь каменную башню или в подземный бункер и запретить выходить на улицу.

То же самое касается и выкупа. Хорошо, допустим, она расскажет об этом разговоре Луи. Он наверняка заплатит за нее. Но она ведь хорошо знает: даже получив новые пятьдесят тысяч долларов, Чика от нее не отстанет. Пройдет время, и он придумает еще какой-нибудь предлог. И снова потребует пятьдесят тысяч. И это будет длиться всю ее жизнь.

Вдруг она поняла: она знает, что она сделает. Знает точно.

Тут же принялась ругать себя за это решение. И тут же сказала сама себе: нет, все правильно. Это будет единственный, самый лучший выход из положения. И, что важно, самый справедливый.

Да, она решила это. Точно решила. Но вести себя с Чикой в таком случае надо совсем по-другому. Изобразив растерянность, выдавила:

– Знаешь, Чика… Мы об этом поговорим… О твоем предложении. Только не сейчас, хорошо?

– Что значит – не сейчас?

– Я должна подумать. Пятьдесят штук зелени – большие бабки.

– Зайчик, что тебе эти бабки? При твоих знакомствах ты и не такие деньги достанешь.

– Да, тебе хорошо говорить, достану… Все вокруг такие жмоты…

– При чем тут жмоты? О чем ты вообще говоришь? Ты только скажи сейчас, что отдашь бабки. И скажи, когда. И с концами.

– Чика, я пока не могу сказать тебе, что отдам бабки. У меня не собирается даже половины таких бабок. Как я могу сказать?

Пригасив сигарету, Чика посмотрел в окно. Повернулся к ней:

– Слушай, не заливай. Неужели Луи не даст тебе пятьдесят косых?

– Может, и даст, а может, и нет. Давай поговорим попозже.

– Когда попозже?

– Не знаю даже. Через месяц.

– Ладно. Через месяц я тебя найду. Так что будь готова. Лады?

– Хорошо, Чика. Лады.

Чика ушел. Некоторое время она сидела, глядя в окно. Смотрела – но ничего там не видела. Наконец сказала сама себе: все, решено. Она сделает это.

Расплатившись с официанткой, вышла из кафе, села в «тойоту». Она точно знала, куда поедет. К Даниловскому рынку. Сейчас середина дня, Андрюша должен быть там.

Подъехав к Даниловскому, поставила «тойоту» вплотную к одному из киосков. Вышла, тщательно заперла все четыре двери, включила охранную сигнализацию. «Тойота» стояла от киоска в двух шагах, но, когда оставляешь машину на Даниловском, лучше поостеречься.

Подойдя к киоску, облегченно вздохнула. Андрюша, бледный высокий мальчик с пушистыми ресницами, давно и безнадежно в нее влюбленный, стоял за прилавком. При виде ее сначала побледнел, потом покраснел:

– Ой, Поля… Ты?

– Я, Андрюш. У меня мало времени, сядем ко мне в машину, я не хочу ее одну оставлять.