Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 5)

— Устарели твои сведения, четвертая дивизия НКВД заняла город снова. Там к какой-нибудь части и прибьемся. Правильно говорю, Валентина Андреевна?

— Да будет вам насмешничать, Афанасий Васильевич. Зовите меня Валей. Я чуток младше вас, двадцатого року рождения.

Ничего себе «чуток» — шестнадцать лет разницы, подумал Гришмановский. В мирное время такая пичуга еще на танцульки бегала бы, чего он, врач с многолетним стажем, позволить себе уже не мог. Война все смешала, сблизила людей разных поколений. Но пуля не спрашивает, сколько тебе лет, косит всех подряд…

Переночевав в брошенной хозяевами хате, Афанасий Васильевич и Валя Голубь лишь к вечеру следующего дня добрались до Борисполя. Город лежал в развалинах. Дома зияли глазницами выжженных окон. Улицы, особенно в центре, были забиты искореженной техникой. На мостовой валялись опрокинутые пушки, раздавленные минометы и «станкачи». У обочин стояли танки с раздробленными гусеницами, уткнувшиеся стволами в изрытый воронками асфальт.

Гришмановский хмуро смотрел на эту картину. Сколько же здесь полегло людей! Валя, подавленная увиденным, шагала рядом. Ей уже довелось хлебнуть лиха, когда отступала с войсками от самой границы. Но всякий раз при виде такой разрухи у нее сжималось сердце.

На площади против горсовета Гришмановский подошел к регулировщику.

— Подскажи, брат, куда идти?

— Направление одно: за околицу. Там формируются сводные батальоны из разных родов войск.

— Это еще зачем? — удивился Гришмановский.

— Тут на восток одна-единственная дорога. Кругом болота. Третьего дня немцы эту дорогу перерезали. Возле хутора Артемовна поставили заслон. Вот наши сводными батальонами и пойдут на прорыв. Такая мясорубка предстоит — ужас!

— Я знаю те места, — сказала Валя. — Топи там и вправду непроходимые. Быки в них тонут вместе с арбами. Представить невозможно, как люди по этой гиблой земле на штурм пойдут. Может, не лезть нам, Афанасий Васильевич, на рожон? Доберемся до Красиловки, переждем, пока стихнет, и потом решим, что дальше делать?

Гришмановский окинул тоненькую фигурку девушки внимательным взглядом. Силенок у нее маловато, подумал с острой жалостью и глухо сказал:

— Думаю, тебе действительно надо повернуть домой.

— А вы? — встрепенулась Валя.

— Я — другое дело. Пойду под Артемовну. Врачу там будет много работы.

— Понимаю. — Валя посмотрела на своего спутника и тихо, но твердо сказала: — Тогда и я с вами.

— Там будет очень страшно.

— А вы меня не пугайте, товарищ военврач второго ранга, — проговорила Валя с вызовом. — Я тоже медик и крови побачила богато.

— Вот это разговор, — рассмеялся Гришмановский и обнял девушку за плечи. — Рад иметь такую храбрую подругу. Ну что ж, вперед!..

3. БОЙ ГРЕМИТ ЗА ОКОЛИЦЕЙ

Артиллерийская канонада, еще совсем недавно едва различимая, постепенно набирала силу. Работавшие в поле люди прислушивались к ней с тревогой. Гул разрывов, доносившийся с запада, неуклонно приближался. Там, за Днепром, лежал Киев, а от него до Кучакова рукой подать — всего сорок с небольшим километров; по «железке», пролегавшей за селом, можно доехать за час.

Стрельба теперь не затихала ни днем, ни ночью. Иногда разрывы были настолько сильны, что люди вздрагивали, инстинктивно втягивая голову в плечи. Старухи истово крестились, приговаривая: «Що ж це робыться на билом свити!» А те, что помоложе, не верящие ни в Бога, ни в черта, отмалчивались, — незачем зря болтать.

На полях работали женщины. На обмолоте и в огородах, на сенокосе и свекловичном поле — везде платки да косынки. Мужиков взяла война. Остались в селе, как говаривали острые на язык девчата, лишь неполноценные: старики, малявки да еще убогонькие, которые даже в обоз не сгодились.

На колхозном току вместо десяти человек, обычно обслуживающих обмолот, работали шестеро. Зерно провеивали, просушивали, ссыпали в кучи, чтобы при необходимости сподручно было закрыть брезентом. Погода не баловала. Дожди шли беспрерывно все лето. От них не было спасения. Округа, и без того болотистая, превратилась в сплошную топь: ни пройти, ни проехать. Даже в селе от хаты к хате впору хоть вплавь добираться. Хаты кучковались на возвышенностях, и между ними даже в сушь сохранялись топкие низинки. Должно быть, от этого Кучаково и получило свое название.

— Швыдче, швыдче, девчата! — поторапливала работавших на току Ольга Комащенко. Она начала бригадирствовать недавно и совсем не умела командовать. Да и по натуре Ольга была мягкой, жалостливой. Большие карие глаза под широкими густыми бровями смотрели на подружек по-доброму, ласково. Пухлые губы смущенно улыбались. И говорила она тихо, словно извинялась за то, что не умеет прикрикнуть. Ольге шел двадцать второй год, а в бригаде были женщины много старше и опытней. Кабы не война, она ни за что на свете не согласилась бы начальствовать.

Когда обоих бригадиров мобилизовали в армию, председатель колхоза позвал ее и, вздохнув, сказал:

— Придется тебе, Ольга Кирилловна, возглавить бригаду… Обращение по имени-отчеству было необычным, отчего она оробела еще больше и попятилась к двери.

— Вот что, Комащенко, — посерьезнел Кравчук, и обычно спокойный, доброжелательный взгляд его черных цыганских глаз стал колючим: — Ты комсомолка, активистка, а колхоз — не детские ясли. Даю тебе партийное задание!

— Может, лучше Катю назначить, Григорий Антоныч? — тихо возразила она. — Катя Пащенко бедовая.

— Дюже бедовая, — проворчал председатель. — Потому для нее другое занятие найдется. А ты будешь делать, что я сказал: принимай бригаду!..

…Ольга взглянула на небо.

— Бабоньки, девчата, быстрее! — торопила она. — Того и гляди, дождь опять хлынет…

— А ты не подгоняй, бригадирша! — сердито огрызнулась Ульяна Хобта, усталым движением вытирая пот со лба. Ей сегодня досталось вращать маховик, приводящий машину в движение, а это не всякому мужику под силу. Ульяна же, еще не справившая совершеннолетия, была хоть и высокой, но худющей. К работе в селе, правда, все были привычны. Ульяна, та с двенадцати лет трудится в поле, помогая матери, — в семье семь ртов, мал мала меньше. Но попробуй погонять это чертово колесо! За полдня она основательно вымоталась. Ломило спину, плечи, тело будто поколотили палкой.

— Да крути ж ты! — в сердцах сказала Ольга, понимая, как мало толку от понукания. Конечно, Ульяне тяжко. Но разве легче таскать мешки с зерном или совковой лопатой махать. Да и предлагали Хобте подмену — не захотела, гордая; сама, мол, управлюсь.

— А чего пуп надрывать? — огрызнулась Ульяна, заправляя под платок выбившиеся волосы. Припудренные половой, они давно утратили блеск и смотрелись поседевшими.

— Глянь, сколько скирд необмолоченных. Потому и надо спешить.

— Так мы с державой уже рассчитались? Сама говорила, неделю назад поставки закончили и натуроплату за работу МТС сдали…

— Зараз год особенный. Хлеб фронту требуется. Вот и идет неплановая сдача. Да еще для себя, для колхоза… Разве не надо?

— Фронту! — воскликнула Ульяна, не обращая внимания на остальные доводы. — Где он, тот фронт. Немец в Киеве. Драпают наши.

— Кончай болтать! — рассердилась Ольга. — Через тебя работа стала.

— Ты мне, бригадирша, рот не затыкай! — взорвалась Ульяна, и по ее скуластому лицу пошли багровые пятна. Вообще-то Хобта была незлобивой, но иногда на дивчину накатывало. В такие минуты с ней предпочитали не связываться.

Комащенко знала об этом, однако не ответить на паникерский выпад не могла. Как язык поворачивается такое говорить! Словно вражина в родном доме. Ольга уже открыла рот, но ее опередил подошедший сзади Лаврентий Гаврилович Билык.

Никого не удивило, что директор Кучаковской школы находится на току. Все лето он, как, впрочем, и остальные преподаватели, работал в поле. В нынешнее время сидеть дома, заниматься личными огородами, когда в колхозе на счету каждая пара рук, учителя считали невозможным. Когда на общем собрании членов артели решили отчислять с каждого колхозника в фонд обороны страны стоимость одного трудодня ежемесячно до полной победы, Билык сказал, что школьные работники тоже присоединяются к общему решению.

— С чего отчислять-то будете? — подал кто-то реплику.

Билык — был он невысок, коренаст и, как говорили на селе, смуглястый — насупился и с достоинством ответил:

— Трудодни заработаем. Считаем себя мобилизованными. Будем участвовать во всех палевых работах.

И первый подал пример. На уборке колосовых Билык выполнял по полторы нормы в день. Исподволь наблюдая за ним, люди, и без того уважавшие строгого директора, оценили его по-своему: этот, мол, не только в грамоте силен, а и трудиться умеет… В устах работящих кучаковцев большей похвалы быть не могло…

— Что не поделили, подружки? — спросил Билык, поглядев сперва на Ольгу, потом на Ульяну.

В ожидании ответа он наклонился к Хобте. Директор был туговат на ухо. Из-за этого его и в армию не взяли, хотя Билык многократно являлся в военкомат, доказывая, что стрелять умеет, руки-ноги целы. Его, списанного по «чистой», неизменно отправляли обратно, разрешив лишь преподавать в школе военное дело.

Не зная еще, о чем идет спор, Билык по взволнованным лицам девчат догадался: разговор серьезный. Все они учились у него — Кучаковской школой Лаврентий Гаврилович руководил с тридцать второго. В селе была тогда восьмилетка, лишь перед самой войной прибавились девятый и десятый классы, которые закончила почти вся молодежь села. Потому-то директор считал себя по-прежнему их наставником.