Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 7)
Говоря откровенно, Василий Ерофеевич чуточку завидовал славе жены. Мужик в доме по всем статьям должен быть главным. А в то же время приятно. Не каждому даже в районе выпадает честь стать участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Жаль, война помешала. Поехала бы его Евдокиюшка нынче в Москву свет поглядеть, себя показать. Баба она видная, другим на загляденье. В девчатах так и вовсе была хороша. Волосы светлые, фигура статная, а уж с лица красива, точно яблонька в цвету…
Вдали послышался конский топот. Дворник с неудовольствием поглядел на дорогу. Ну точно, Олексиенко несется во весь опор. Так и коня загнать недолго.
К лошадям Василий Ерофеевич питал особую слабость. Всю жизнь, можно сказать, состоял при конюшне. Еще до революции служил у барина повозочным. Потом в германском плену приставлен был к немецким битюгам. И снова, в колхозе уже, ухаживал за лошадьми, пока мог. Теперь-то под началом у него всего три лошаденки. Он так их берег и холил, что выглядели те справно. Не то что конь у Олексиенко — заморенный, неухоженный. Двор свой небось в порядке содержит, а общественной худобой не дорожит. «Мне, — говорит, — быстро оборачиваться надо, потому как должность такая. Колхозный хлеб от расхитителей храню». И добро бы по молодости так рассуждал, а то ведь шестой десяток добирает. Пора остепениться.
Когда Марка Ипполитовича впервые назначили объездчиком, он, обрадованный полученной властью, смастерил себе из вожжей огромный кнут и охаживал им вдоль спины всякого — и правого, и виноватого, попадавшегося ему в пшенице. Колхозники пожаловались председателю на самоуправство объездчика, и после очередного скандала Кравчук вырвал у Олексиенко кнут, сломал его и в сердцах пригрозил: «Ты эти свои кулацкие замашки оставь!» Обиделся Олексиенко. Один из его родственников действительно был раскулачен, но сам-то он никогда в зажиточных не состоял.
На некоторое время Марк Ипполитович присмирел. Но ездить тихо и молча было для него мукой. И хоть кнута он вновь не завел, но отругать человека умел так, что у провинившегося уши пламенем загорались. Кравчук и об этом узнал, однако от должности отстранять не стал: службу объездчик нес исправно.
Осадив коня неподалеку от пожарной брички, Олексиенко крикнул:
— Председателя не видел?
— На пожар, что ли, поспешаешь? — ехидно поинтересовался Дворник.
— Кравчука в район срочно выкликают, — досадливо отозвался Олексиенко. — Родион Павлович меня за ним послал.
— Бухгалтер, что ли?
— Он самый. С Пащенко разговор короткий: швыдче, сказал, скачи. Сам товарищ Шевченко звонит, партийный секретарь района!
— Да охолонь трошки, Марк Ипполитович, лучше скажи, что в селе делается.
Олексиенко спрыгнул с коня. Был он по-юношески строен, узкоплеч. Лицо, худощавое, продолговатое, заросло жесткой с проседью щетиной.
— Испить бы чего, — попросил Олексиенко. — Кваском не разживусь?
— Ишь чего захотел, — насмешливо отозвался Дворник и кликнул сына: — Тащи молоко, Иванко. У человека от жажды душа с телом расстается.
Пока Олексиенко прямо из кринки жадно пил молоко, Дворник подошел к лошади.
— Загонял ты коняку, Марк Ипполитович. Нема в тебе жалости…
— Да разве ж тут до коняки, — нахмурился Олексиен-ко. — Все село нынче переполошилось. Коров угоняют. Немец, говорят, Киев взял.
— Неужто?
— Точно не знаю. Но наказ гнать стадо за село и далее уже имеется.
— Ой недобро…
— Не врагу ж оставлять?
— Так-то так, только беда народу без коровки. А кто го-нит-то?
— Поначалу Ганну, доярку, хотели занарядить…
— Ту, что за Лукашом Андреем? У бабы же трое малых.
— Оттого и отставили. А она кричит: «Слава Богу, что угоняют. Глаза б мои на ту худобу не глядели, все руки по-оттянула проклятая дойка!» А потом как с новой силой заголосит: «Куда ж вас, моих коровушек, гонят? Как же наши детки без молока?» Вот такие дела… Благодарствую за угощение. Подскажи, где мне председателя шукать?
— Утром был туточки. Потом в огородную бригаду подался, да вряд ли застанешь. Кравчук на ногу быстрый.
— Тогда я назад…
Олексиенко вскочил в седло и лихо пришпорил коня.
Улицы Кулакова, как и других украинских сел, были немощеными даже в центре. После дождей грязь комьями налипала на колеса, присасывала сапоги — ног не вытащить. А стоило чуть подсохнуть, земля задубевала, покрывалась хрупкой коркой, которая вскоре превращалась в едкую мучнистую пыль.
Поторапливая коня, Марк Ипполитович скакал по селу, не замечая ни детишек, разбегавшихся при виде мчащегося всадника, ни испуганных взглядов сельчан, выглядывавших из окон. Плетни, заборы, хаты сливались в сплошную пеструю ленту. Быстрая езда заставляла крепче сжимать бока коня шенкелями, посылая его, как в атаке, вперед широким наметом. Видно, крепко сидели в человеке кавалерийские привычки.
С тех пор как Марк Ипполитович снял военную форму, прошло добрых два десятка лет. Начинал служить еще в царской армии, был и красным конником в гражданскую. Шесть долгих лет, считай, две войны, не снимал с плеч солдатской шинели. Все шло оттуда: лихость и удаль, жестокость и нетерпимость к любой расхлябанности, резкость в обращении с людьми и, чего греха таить, преклонение перед начальством. Зародилось это свойство давно, въелось в плоть и кровь, стало чертой характера.
Осадив коня возле правления, Олексиенко кинул поводья на ограду полисадника. Первым, кого увидел в конторе, был Пащенко. Бухгалтер одиноко сидел в углу за столом и нервно покручивал пышные черные усы. Бледные щеки его ввалились, стала особенно заметна нездоровая худоба. Болел Пащенко еще с гражданской, давало о себе знать тяжелое ранение. В июле его призвали в армию, но сразу же отпустили по чистой. И вернулся он в село к своим бухгалтерским книгам и колхозному архиву, которым заведовал по совместительству.
— Не нашел председателя, Родион Павлович, — тяжело отдуваясь, доложил Олексиенко. — Все объездил — нема. Как сквозь землю провалился!
— Кто? — не понял поглощенный своими мыслями Пащенко.
— Да Кравчук… Ты ж сам за ним посылал, или запамятовал?
— Тут он, председатель, — рассеянно отозвался бухгалтер.
— Зачем же было зря гонять, — разозлился Олексиенко.
— Посылал, потому как он нужен был срочно… И тихо ты, не болобонь. Григорий Антонович по телефону говорит.
Олексиенко послушно умолк. Только сейчас он услышал густой бас председателя:
— Докладываю. Колхоз имени Брусиловского скот эвакуировал. Количество — полсотни голов ровно…
Телефон — продолговатый деревянный ящик с ручкой и двумя блестящими круглыми чашечками звонка — висел на стене. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, и сквозь щель отчетливо долетало каждое слово.
— Осталось десять коров, — продолжал Кравчук тем же ровным голосом. — Раздали по дворам. Думаю, народ сохранит.
Затем наступила долгая пауза. Видно, там, на другом конце провода, давали подробный инструктаж. Кравчук только изредка ронял: «Понятно. Сделаем. Слушаюсь…»
Председатель стоял у телефона, прижимая к уху черную трубку. В его мозолистых ручищах она казалась игрушечной. Кравчуку было под сорок, ни единого седого волоска не пробивалось в его жесткой смолистой шевелюре. Ворот синей изрядно вылинявшей косоворотки был расстегнут, открывая кирпичную от загара шею. Мужик он был высокий, широкоплечий, с властным характером. За семь лет бессменного председательства привык к тому, что все его распоряжения выполнялись беспрекословно.
— Меня товарищ Шевченко вызывал, — напомнил председатель невидимому собеседнику. — Может, надобность миновала? Нет? Тогда я подожду…
Заметив приникшего к двери Олексиенко, председатель махнул ему рукой: мол, не мешай. Но Марку Ипполитовичу уходить было не с руки. Тут, можно сказать, главное решается. Как же первому не узнать? Сверх меры любопытный, Олексиенко сделал вид, что не понял намека и, потоптавшись на месте, отодвинулся к окну. Однако Пащенко на поленился встать и захлопнуть дверь. В комнате наступила тишина. Зато отчетливо стал различим гул артиллерийской канонады, доносившийся из Борисполя, от которого до села было всего-навсего полтора десятка километров.
Неожиданно дверь соседней комнаты распахнулась. На пороге стоял Кравчук с потемневшим, как грозовая туча, лицом.
— Что случилось, Григорий Антонович? — вскрикнул Пащенко.
Председатель отозвался не сразу. Подошел к окну, выглянул на улицу. Затем, не оборачиваясь, глухо сказал:
— Вот что, Родион, собери-ка колхозный архив, да поживее. Ховать будем. Немедленно! — Повернувшись к Олексиенко, спросил: — Конь при тебе, дед?
— Туточки, товарищ председатель.
— Поручение тебе такое: скачи по селу, выкликай сюда Леонтия Батюка, Федора Гниду, Евдокима Игнатенко, Иосифа Тетеру, Пимена Корницкого, Владимира Литуса.
Каждое имя Кравчук произносил отчетливо, словно отрубал одно за другим из длинного списка, хранившегося в памяти. Председатель знал каждого жителя села поименно.
— Так то ж все партийные, — растерянно протянул Олексиенко. — Собрание проводить надумали?
— Нет, Марк Ипполитович, собираться нам теперь, видимо, не скоро придется. — Кравчук умолк, прислушиваясь к далеким разрывам, тряхнул головой, как бы отгоняя ненужные мысли: — Немцы на подходе. Получен приказ: коммунисты уходят из села на восток!
4. НА ПРОРЫВ