Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 3)
— Ну бывай, Михаил Иосифович, — обнял его Чулков, — Авось еще свидимся. Война — штука долгая… Заводи! — крикнул он поджидавшим его артиллеристам.
На мост медленно вкатились тягачи с зенитками. За ними вновь устремилась пехота. К Якунину подошел немолодой командир. Убедившись, что перед ним начальник переправы, буднично сказал:
— Твоя миссия закончена, лейтенант. Последнее слово за нами.
— А вы, простите, кто?
— Военный инженер третьего ранга Филькенштейн. Ответственный за подрыв моста. Вот документы.
— Уже? — растерялся Якунин.
— Да, лейтенант. Сейчас моряков пропустим и начнем. Немцы близко.
По реке раскатился взрыв. Монитор «Ловчев», стоявший неподалеку от моста, вздрогнул, выбросил упершийся в низкое небо столб черного дыма и стал медленно заваливаться на корму. Еще два взрыва, и бронекатера у берега пошли на дно.
— Что это моряки делают? — не выдержал Якунин. — На чем дальше воевать будут?
Инженер третьего ранга покосился на него, сердито оборвал:
— Зря моряков ругаете, лейтенант. Они свое дело сделали, а корабли… Не отдавать же их врагу?
На мост тем временем вступила колонна в синих форменках. Многие шли прихрамывая. Некоторые, поддерживаемые товарищами, передвигались с трудом, опираясь на самодельные костыли. Почти у каждого были забинтованы рука, или голова, или нога.
— Славно дрались морячки, — вздохнул стоявший позади Якунина солдат.
Лейтенант обернулся к бойцам своего взвода. Были они не то чтобы стары, а на пределе призывного возраста. Каждый минимум в два раза старше своего командира. «Великовозрастное» пополнение, как назвал их комбат, капитан Керман, они получили при последнем переформировании. 4-я дивизия НКВД, в которую был направлен Якунин, — он сумел догнать ее лишь в Казатине, отходила с боями почти от самой границы и понесла большие потери.
Якунин, построив взвод, бегом повел его подальше от берега. Прибежавший от капитана Кермана посыльный сообщил, что батальон отходит в направлении на Борисполь; пункт сбора Дарница. Туда-то и должен лежать их путь.
Они отошли от берега почти на километр, когда позади над Днепром громыхнул мощный взрыв. Якунин стремительно обернулся и увидел: огромная железнодорожная ферма моста Петровского медленно поднялась в воздух, замерла и, будто с трудом решившись, рухнула вниз. Вода под ней, густая, грязная, закипела.
Новый взрыв потряс воздух. На сей раз осел мост имени Евгении Бош. Вокруг его опор еще долго вращался бешено клокочущий водоворот. Надводницкий мост, по которому отходила основная масса арьергардных частей, продолжал, однако, стоять. Якунин подумал: «Уж не случилось ли чего с подрывниками?» Издали хорошо было видно, как по мосту бегут крохотные фигурки, как брызжут автоматные очереди. Это бойцы охраны, до последнего сражавшиеся на правом берегу, отходили по горевшему, подожженному саперами настилу Надводницкого деревянного моста.
Пламя перекидывалось от пролета к пролету. И вдруг на берег выскочили немецкие мотоциклисты. Они с налету ворвались на горящий мост, некоторые достигли уже середины, и в этот момент взорвались привязанные к опорам толовые шашки. Огненная дуга вздыбилась и вместе с мотоциклистами рухнула в реку. Почти одновременно, слившись с предыдущим, раздался еще взрыв. Это перестал существовать самый последний — южный, Дарницкий мост через Днепр.
— Вот и все, — печально сказал пожилой боец, шагавший на левом фланге взвода. Он, как и многие другие солдаты Якунина, был киевлянином.
Теперь действительно все, подумал лейтенант. Автодорожный мост у Окунинова также уничтожен, так что немцы на большом пространстве не смогут беспрепятственно переправляться на противоположный берег.
Знакомый артиллерист еще вчера поведал Якунину трагическую ситуацию вокруг Окунинова. Бросив в бой десятки танков и мотопехоту, фашисты смяли оборонявшиеся там части 27-го стрелкового корпуса. Стоявший на пути к мосту 2-й дивизион 357-го артполка был уничтожен возле села Иваньково. Прорвав редкий заслон стоявших на берегу немногочисленных подразделений 4-й дивизии НКВД, немцы вышли к Окунинову и захватили переправу.
Командующий фронтом Кирпонос, узнав, что автодорожный мост взорвать не сумели, пришел в ярость и приказал уничтожить переправу любой ценой.
Моряки Пинской флотилии попытались подплыть к переправе ночью, но вынуждены были отойти под сильным огнем, потеряв несколько кораблей. Тогда они пошли на хитрость: пустили по течению мины. Но фашисты предусмотрели это и стали вылавливать «плавучую смерть».
За дело взялись авиаторы, но зенитный огонь оказался слишком плотным. Пробиться удалось лишь одному — молодому, но опытному летчику, лейтенанту Сергею Колыбину. Он пролетел на предельно малой высоте над самой переправой и положил бомбы точно в цель. Металлические фермы моста рухнули в Днепр. Но загорелся и самолет Колыбина. Пылающий Ил пронесся над шоссе и врезался в колонну вражеских машин…
Смерть и героизм всегда идут рядом, подумал с болью Якунин и оглянулся. Взвод его, несколько растянувшись, шагал
уже по другую сторону Днепра. В глазах бойцов стояли слезы. И сердце лейтенанта дрогнуло. Тяжко это — видеть, как плачут мужчины. Они оставляли родной город врагу, оставляли жен, детей, матерей. Что станется с ними, никто не знал. Во всяком случае хорошего не ждали. Людям было уже известно о зверствах фашистов на оккупированной территории. Якунин окинул взглядом хмурые лица бойцов и, едва справившись с волнением, негромко сказал:
— Мы еще вернемся сюда, товарищи!
За город, за золоченые купола его многочисленных церквей медленно садилось затянутое крепом багровое солнце. Ветер доносил смрад пожарища. Он дул на восток, куда уходили сейчас советские войска.
2. В КОЛЬЦЕ
Тучи низко стелились над Днепром и почти сливались с рекой. Противоположный берег едва просматривался, а когда срывался дождь, и вовсе исчезал из виду. Лишь багровые всполохи огня иногда подсвечивали серую муть.
Киев, уже оставленный нашими войсками, продолжал гореть. Ворвавшимся в город немцам было не до тушения пожаров. Почти каждая улица встречала их винтовочным и пулеметным огнем. Последние защитники столицы Украины, отходя к Днепру, где не было уже ни одной переправы, спешили выпустить по врагу оставшиеся у них патроны и только потом броситься в реку, чтобы преодолеть ее вплавь. Далеко не каждому это удавалось. А те, кто все-таки переплывал, с трудом выбирались на берег. На людей навалилась страшная усталость, накопившаяся в течение беспрерывных многодневных боев.
Стоя у самого уреза воды, Гришмановский следил за подплывающими к берегу красноармейцами и буквально вылавливал их, видя, что те уже не в состоянии подняться из воды. Пловцы сопротивлялись, когда он заставлял их лечь на землю, норовили вскочить и бежать дальше. Приходилось прикрикивать, удерживать силой. По опыту военврач знал, что бойцам после сильнейшего напряжения необходимо расслабиться. Иначе наступит шок, не выдержит сердце.
Некоторые были ранены, и Гришмановский тут же делал перевязку, благо в его медицинской сумке было полно бинтов и лекарств. Покидая перед взрывом корабль, он взял из судовой аптеки все, что в состоянии был унести.
К берегу, едва перебирая руками, подплыл здоровенный детина, этакий бугай с круглой, стриженной под «ежик» головой. Силы уже оставляли его. Гришмановский с трудом выволок мужика из воды, и тот рухнул на землю. Гимнастерка на бойце была порвана, ремень отсутствовал, так же, как и сапог на левой ноге, зато за спиной на ремне болталась трехлинейка. Штык ее был почему-то примкнут, словно солдат собирался идти врукопашную. Наличие оружия вызвало у Гришмановского невольное уважение. Большинство переплывших через Днепр винтовок не имели.
— Как звать тебя, герой? — спросил он солдата.
— Рядовой Фесенко, товарищ военврач второго ранга. Иваном кличут.
— Из какой части?
— Приписан к четвертому полку НКВД. Мы стояли на охране Дарницкого моста. Слыхали про такой?
Гришмановский кивнул. Еще бы ему не знать… Как раз неподалеку от Дарницкого подрывали последние корабли Днепровского отряда Пинской флотилии, где он служил судовым врачом. Обороняя Киев, моряки держались до последнего. Даже когда пришло распоряжение командования уничтожить суда и отходить на восток пешим порядком, они не хотели складывать оружие, отказываясь верить полученному приказу. Рулевой флагманского корабля, потрясая газетой «Правда Украины», кричал: «Тут же написано, братцы: “Киев был и будет советским!”» И мотористы вторили ему: «Чтоб мы своими руками!.. Не бывать тому!..»
Потом, конечно, все было. Сами закладывали взрывчатку, сами ее и подрывали. Приказ есть приказ, тем более на войне. Афанасию Васильевичу Гришмановскому никогда не забыть лица моряков, искаженные мукой. Сам-то он на судне без году неделя. На флотилии прослужил не более двух месяцев. А до того судьба, как и всякого военного, мотала по всей стране.
После окончания Военно-медицинской академии в родном Ленинграде в 1931 году он служил в Минске, потом во Владивостоке, еще позже — в Севастополе. Менялись госпитали, но работы у терапевта всегда хватало. А накануне войны его назначили начальником армейского санатория в Морше. Оттуда и отступать пришлось, пока не дошел с войсками до Киева, где получил назначение в Пинскую флотилию.