Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 24)
Заноза прав: опасность увеличивается. На оккупированной территории постепенно создается немецкая администрация, появляются карательные органы, разрастается агентурная сеть… Сколько еще удастся продержаться? Ведь на ноги поставлено всего несколько десятков человек. Да и тех, если по большому счету, выписывать как окончательно выздоровевших рано.
— Сколько народа уже могут винтовки держать? — спросил, будто угадал его мысли, Заноза.
— Люди, Андриян Васильевич, до конца не окрепли, но, учитывая ситуацию, тридцать, а то и поболее поставить в строй можно.
— Неплохо, — обрадовался Заноза. — Всего за каких-то две недели!
— Лечение идет успешно, — подтвердил Гришмановский. — Питание неплохое, уход отменный. Из местных девчат получились хорошие сестры милосердия.
— Вы думали, наши селянки маху дадут? Они ж почти все комсомолки!.. А дело такое, Афанасий Васильевич. Тех, кого удалось восстановить, надо отправлять, — так велел передать Кравчук. — Заноза достал из-за пазухи бумагу, на которой был старательно вычерчен план. — Председатель сам все нарисовал. Вот тут, видите, лес. В нем партизаны объявились — комсомольцы села Бековцы. Старшим у них сельский секретарь Володя Бойко — гарный хлопец, бедовый. Какой-то старшина-танкист из окруженцев к ним прибился, Георгием Титаренко зовут. Да еще Николай Свистунов, военфельдшер. Этот из немецкого лагеря сбежал. Ежели к ним ваших тридцать добавить, представляете, Афанасий Васильевич, какая будет силища?..
— Выходит, они через болото должны идти? — вторгся в мысли Гришмановского Поповьянц, продолжавший пристально разглядывать лежавший на столе план.
— Через болото. Там, сказали, тропа есть, — пояснил Гришмановский.
— Кто ж ее в темноте найдет?
Ответить Гришмановский не успел. В дверь постучали. На пороге появилась Ганна Лукаш. От всей ее крепко сбитой фигуры веяло силой, энергией, так и бившей через край.
— Звали, Афанасий Васильевич?
Гришмановский спросил, разбирается ли она в карте. Ганна взглянула на обозначенный пунктиром маршрут через болото и сказала:
— Не велика наука. Тут еще мой батька, как Сусанин, хаживал!
— Значит, дорогу знаешь. А не побоишься? — спросил Поповьянц. — Ведь берешь на себя большую ответственность за людей, да и возвращаться придется ночью одной.
— Чего бояться? — усмехнулась Ганна. — Лес наш. Пусть там немец трясется от страха, а меня каждый куст, каждая березка сбережет.
— Хорошо сказано, Ганна. Так мне о вас и говорили: проводник достойный… Отправляетесь в два ноль-ноль. Задача — довести бойцов до леса близ Ерковцов и постараться отыскать отряд Бойко. Если никого встретить не удастся, покажете отряду путь дальше на восток. Сами возвращайтесь. Командир группы бойцов на это время поступает в ваше полное распоряжение. Вопросы есть?
Ганна Лукаш выпрямилась, точно стала по стойке «смирно»:
— Нет вопросов, товарищ начальник. Будет исполнено!
Когда они остались вдвоем, Гришмановский обнял Поповьянца за плечи и грустно сказал:
— Вот и выпускаем мы с тобой, Рафаэль, первую стаю. За ней другие ласточки полетят… Дай Бог, как говорится, успеть сняться с якоря. Ну а нам все равно покидать корабль последними.
10. ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ
Гришмановский вышел из хаты во двор и зажмурился. Вокруг все сверкало, искрилось — глазам больно. Еще вчера вдоль дороги лежала пусть пожухлая, но все еще зеленая трава. Деревья с плотной желто-оранжевой листвой стояли вокруг школы. А сегодня все окрест покрылось серебристым инеем. Хаты, выглядывавшие из-за побелевших заборов, превратились в сказочные сахарные теремки.
Колючий ветер опалил лицо. Гришмановский поежился, глубже засунул руки в карманы, подумал с тревогой: грядут заморозки, а с ними новые заботы. Нужно топливо, много топлива, чтобы поддерживать в помещениях, где лежат раненые, мало-мальски приемлемую температуру. А где его взять? Разве что воровать уголь на станции. Охотники, конечно, найдутся, но ведь там можно запросто пулю схлопотать. Немцы железную дорогу тщательно охраняют.
Придется с Занозой потолковать. Железнодорожный мастер знает на станции все ходы и выходы. Забавный мужик этот Андриян. Артист! Как он при первой встрече проверял флотского командира на «всхожесть»?..
Виделись они еще пару раз накоротке и только по делу. Подпольщики-таки выправили в Бориспольском бургомистрате бумагу, подтверждающую легальное существование госпиталя. Заверенный немецкой печатью, документ выглядел достаточно солидно. Заноза, принесший бумагу, рассказал, что на данном этапе немцы не шибко зверствуют и к украинцам относятся лояльно. Отпускают даже из концлагерей, если за ними приезжают родственники. Дезертиров из Красной Армии не преследуют. А тем, кто в селах оседает, и вовсе аусвайсы выдают.
Гришмановский недоверчиво усмехнулся: откуда такая информация? Но Заноза сослался на Кравчука. Политика немцев сейчас, мол, такая: Украина — житница, изобильная и богатая. Прибрать ее земли к рукам — святое дело. Но труд сельский тяжелый, немецким господам нежеланный. Пусть уж украинский народ пуп надрывает и германскую армию кормит.
Заноза, конечно, рассуждал примитивно. Но ведь не зря фашисты объявили Украину протекторатом, поставили над ней гауляйтера Коха и некоторое послабление жителям дали. Поэтому, наверное, и госпиталь не рушат. Пока…
Полицаи уже наведывались в школу. Особенно активен Павло Скакун. Выслуживаясь перед немцами, повсюду сует свой нос. Но девчата на стреме, дали этому типу однажды добрый отпор. Варвара Соляник такой шум подняла… Смелая дивчина, пальца в рот не клади. Впрочем, и другие готовы глаза выцарапать всякому, кто на раненых бойцов покушается.
Замечательные у госпиталя помощницы. Почти из каждого двора есть свои полномочные представители. Одни сестрами работают, другие нянечками, третьи продукты достают…
Позади легонько скрипнула дверь. На крыльцо вышла Валя Голубь. Бледная, похудевшая, она едва держалась на ногах. Неделю назад девушка простудилась, но не сразу приняла меры. А сейчас у нее температура под сорок, надрывный кашель, в груди — хрипы. Явное воспаление легких.
— Ты почему вышла? — всполошился Гришмановский. — Я же тебе категорически запретил вставать!
— Мне уже легче, — слабо улыбнулась Валя. — Вы ушли, одной лежать надоело. Вот взгляну на вас, хлебну глоток свежего воздуха и лягу…
— Нельзя тебе! — воскликнул не на шутку встревоженный Гришмановский. — Сейчас же в постель!..
Странные сложились между ними отношения. Поначалу Гришмановский ничего, кроме жалости, к девушке не испытывал. Когда уговаривал отступать вместе, думал: без защиты пропадет. Но шли дни, и его отношение к Вале стало постепенно меняться. Афанасий Васильевич по-прежнему держался с медсестрой подчеркнуто строго, ничего лишнего себе не позволял, но в глубине души стал испытывать к ней какое-то особое расположение. Заметил, что смотрит на девушку с нежностью. Так захотелось приласкать ее, прижать к груди.
С начала войны он не знал близости с женщиной и, как мужик вполне здоровый, горячий, уже ощущал по ночам тайное томление. Но Валя была просто доброй подружкой, а он для нее оставался старшим, умудренным жизнью товарищем, которого девушка беспрекословно слушалась. Афанасий Васильевич заботился о Вале, старался облегчить ей жизнь, помогал скрашивать неудобства военного быта. Но жизнь брала свое, и обстоятельства тому способствовали. Они жили в одной избе, и дома и в госпитале были почти все время рядом. Валя становилась необходимой, однако Афанасий Васильевич и мысли не допускал, что отношения могут измениться. Первый шаг сделала Валя.
Однажды поздним вечером оба сидели у него и пили чай, отдыхая после напряженного госпитального дня. И вдруг Валя спросила:
— Где ваша семья, Афанасий Васильевич?
— Понятия не имею, — признался Гришмановский, несколько удивленный вопросом. — Потерял все концы. Жена уехала из Морши с первым эшелоном.
— И вас бросила? — изумилась Валя.
— Что значит бросила? — возразил Гришмановский. — Женам офицеров помогали эвакуироваться. Оставаться смысла не имело.
Валя посмотрела на него задумчиво. Синие глаза, от которых он порой не мог оторвать взгляда, подернулись грустью.
— Я бы ни за что не уехала, — тихо сказала она. — Коли муж люб, можно ли его бросать…
— Так война, — объяснил он. — Понимаешь, война — дело мужское. Место женщины в тылу. Да и приказ был…
— Какой может быть приказ, — отмахнулась Валя, и глаза ее потемнели. — Жене всегда дело на фронте найдется, если она того пожелает.
— У моей жены не было медицинского образования, — возразил Гришмановский не очень уверенно.
Валя ответила не сразу. Обхватив плечи руками, словно внезапно озябнув, она убежденно сказала:
— Вы зря жинку свою защищаете. Ничего, кроме желания, не требуется, чтобы стать нянечкой либо санитаркой.
— Ты права в главном, Валюша, — решился на откровенность Гришмановский. — Мы с женой последний год неладно жили. Разные оказались, вот и разъехались, как только беда пришла.
— О чем же тогда жалеть? — спросила Валя, заглядывая собеседнику в лицо. — Вы теперь, можно считать, свободны от всех обязательств.
Гришмановский покосился на девушку с недоумением.
— Это ничего не меняет. Война не разбирает, женат ты, холост или вдовец, — всех уравнивает перед Богом и судьбой…