Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 23)
— Смотри, Лида, — сказал он. — Я, признаться, думал, что парень всю ночь промается. Такая тяжелая операция и без морфия…
Поповьянц вообще нарадоваться не мог на своих юных помощниц. Без них, как без рук… И что удивительно: нет у девчат ни настоящей квалификации, ни опыта. Восполняют они их отсутствие человеческим теплом, женской нежностью, лаской.
Нет для бойца на свете ближе людей, чем мать, жена, подруга. Но до них сейчас не то что рукой, сердцем не дотянуться. Вот и видит он тех, самых любимых, но бесконечно далеких, в этих простых крестьянских девчатах. Они для раненых не просто сестры милосердия, а еще и самые родненькие. Это как раз и способствует выздоровлению. В борьбе с недугом помогает не только медицина, но и заботливые руки. Недаром на Украине говорят не вылечить, а выкохать…
На смену выбившимся из сил дежурным приходят другие девчата, отдохнувшие и снова готовые к работе. Только Поповьянца заменить некем. Хирург, к сожалению, один. Он часто и спит здесь же, в углу операционной. Прикорнет на часок-другой и снова за дело. Помимо основных операций все время идут повторные. И как все-таки важно, что рядом с тобой юные лица, девушки с сильными молодыми руками, всегда готовые прийти на помощь, взять на себя частичку твоего бесконечного труда.
Каждую из девчат Поповьянц встречает с улыбкой. Как бы ни был измотан, находит доброе слово.
Идет на смену Варя Соляник. Рафаэль очень высоко ее ценит. У девушки, кроме довольно приличных знаний, редкая выдержка и способность схватывать все на лету с первого объяснения. У нее твердая рука, которая в критическую минуту не дрогнет, а следовательно, не подведет.
Появляется Лида Пащенко. Она всегда подтянута, держится подчеркнуто строго. Косы уложены на голове в тугой узел. Девушка нетороплива в движениях, однако поспевает всюду. Пока хирург после операции моет руки и устало стаскивает халат, Лида успевает обежать палаты. Там взобьет соломенную подстилку, чтоб раненому удобнее было лежать; здесь оботрет воспаленное лицо водой — человеку сразу полегчает; подаст напиться, поправит сползшую шинель. Движения у нее плавные, и прикасается она к ранам так неслышно, что бойцы при этом даже не вздрагивают от боли.
На пороге показываются две сестры Бабич — худенькая Вера и непоседа Ольга, требующая, чтобы ее теперь называли не иначе как Мухиной. При этом она гордо добавляет: «По мужу!..» У нее любовь с первого взгляда. Увидела раненого, лежащего без сознания здоровенного чернявого красавца, и сказала:
— Ой девоньки, какой же он гарный! Пусть мой будет.
Девчата посмеялись. Думали, пошутила. А Ольга через пару дней подходит к Гришмановскому и просит:
— Товарищ начальник, отдайте мне Анатолия Мухина. Ничего, что он тяжкий. Я выкохаю!
Гришмановский с сомнением покачал головой. У солдата черепное ранение и тяжелая контузия. Они, профессиональные медики, и то не знали, сумеют ли поставить этого раненого на ноги. Однако Поповьянц, взглянув на державшуюся с вызовом дивчину, неожиданно спросил:
— А что, нравится парень?
Ольга вспыхнула, даже лоб покраснел. Опустила глаза и кивнула головой.
— Ну вот и хорошо. Лично я не возражаю, — Поповьянц выразительно подмигнул Гришмановскому. — Операция ему уже сделана. Прошла вроде бы нормально. Пару дней за ним понаблюдаем, и забирай.
Позже он Гришмановскому сказал:
— Зря сомневаетесь. У этой хрупкой на вид девушки сила неизбывная. Вы представить не можете, какие чудеса творит истинная любовь.
Поповьянц не ошибся. Мухин, поддерживаемый Ольгой, едва достававшей ему до плеча, ушел из госпиталя на костылях, едва переставляя ноги. У солдата подергивалась голова, взгляд был пустой, безжизненный. Глядя ему вслед, кто-то из бойцов вздохнул: «Не жилец на этом свете!»
Но Мухин, вопреки печальным прогнозам, как и предсказывал хирург, начал быстро поправляться. Через несколько дней он уже с помощью Ольги выходил из хаты посидеть на завалинке под осенним солнцем. А однажды утром Ольга прибежала на дежурство возбужденная, радостная и во всеуслышание заявила, что выходит замуж. Подруги стали ее отговаривать: до любви ли, когда идет война. Да и зачем брать калеченого… На что Ольга ответила:
— Люблю я его, девоньки. Хай ненадолго, да будет мой!
Пришлось всем отступиться. И хотя Ольга с Анатолием были, как говорится, не венчаны, — расписались у Кравчука позже, она все равно называла себя Мухиной. И Поповьянц, глядя на нее, не мог сдержать доброй улыбки. Настойчивая дивчина, добилась своего! И, несмотря ни на что, счастлива. Наверное, так и должно быть. Жизнь не остановишь. Пусть кругом горе, огонь, смерть — любовь неистребима.
День у хирурга пролетает незаметно. Только что было утро, девчата на дежурство заступали, и уже обед: несут ему миску с кашей. А что успел? Еще до самых дальних дворов не добрался. Потом две-три сложные перевязки, плановая, а чаще срочная операция… И вот солнце село, наступил вечер. А там и ночь, сутки прочь. Сколько этих суток миновало? Двенадцать или пятнадцать?
Поповьянц еще раз обошел палаты. Никто особой тревоги не вызывал. Он поглядел на часы, перевалило за полночь. «Не пойти ли домой, — подумалось. — Хоть бы немного отоспаться…»
На крыльце Поповьянц столкнулся с Гришмановским.
— Куда направляешься? — спросил тот и, услышав ответ, воскликнул: — Ты разве ничего не знаешь? Ведь это именно на сегодня намечено!
— Что намечено? — насторожился Поповьянц, по опыту зная, что любые неожиданности не сулят ничего доброго.
— Будто с луны свалился, — удивился Гришмановский и возбужденно хлопнул Рафаэля по плечу. — Мы решили этой ночью первую партию выздоровевших отправить.
— Куда? Кто такие «мы»? — спросил пораженный Поповьянц. Событие действительно важное. Обидно, что он услышал об этом впервые.
— Прости, пожалуйста, Рафаэль! — покаянно сказал Гришмановский. — Я тебя щажу, и так замотался, что забыл по ходу дела информировать. Да не обижайся. Незачем тебе забивать голову лишними заботами.
— Не слишком ли ты меня оберегаешь? — ревниво возразил Поповьянц.
Гришмановский покорно согласился:
— Ладно, не держи на меня зла. Ты же знаешь, как здорово нам помогают? Местное подполье…
— Откуда оно взялось?
— До чего ты наивен, Рафаэль, — примирительно сказал Гришмановский. — Пойдем в операционную. Я тебе покажу кое-что. Только сначала попрошу дежурную сбегать за Ганной Лукаш. Полночь — самое время для такого задания.
— Это которая Лукаш? Ганна Семеновна? — уточнила Комащенко.
— Точно, — засмеялся Гришмановский. — Солидная такая, с характером.
В операционной он вытащил из нагрудного кармана лист бумаги и бережно разгладил его на столе ладонью.
— Вот смотри, — сказал торжественно, — план местности, куда двинут наши орлы. Видишь лес возле села Ерковцы? Там, по имеющимся данным, располагается один из первых в районе партизанских отрядов.
— А сведения точные?
— Точнее некуда, — усмехнулся Гришмановский, сразу вспомнив вчерашнюю встречу, начавшуюся самым нелепым образом.
…Приходит под вечер человек. Вваливается прямо в комнату без стука. Красивый мужик с шикарным русым чубом, выбивающимся из-под лихо сбитой на затылок кепки. Брюки со стрелкой заправлены в сапоги, а те скрипят, дегтем в нос шибает.
— Мое почтение, доктор, — заговорил пришедший и заговорщически подмигнул. — Дело есть не пыльное, но денежное…
«Гость» Гришмановскому ужасно не понравился.
— Ошибся адресом, милейший. Катись-ка отсюда. Вот тебе Бог, а вот порог!
Человек расхохотался, обнажив великолепные зубы. Смеялся он открыто и заразительно.
— Таким я вас себе и представлял, Афанасий Васильевич. Дозвольте назваться. Заноза Андриян, по батюшке, как и вы, Васильевич. Железнодорожный мастер.
— Что ж вы комедию ломаете? — рассердился Гришмановский.
— А я хотел сперва на вас поглядеть, реакцию определить…
— Дурацкий способ! Это, вероятно, тоже конспирация?
— Угадали. Все мы под Богом ходим. Меня, кроме богатой информации про вас, интересовало личное впечатление.
— Ну и как? — насмешливо спросил Гришмановский. — Экзамен выдержал?
— Надеетесь, что похвалю? И не подумаю. В нынешних условиях бескомпромиссность может дорого стоить. К вам зашел незнакомый человек, а вы с ходу: «Пошел вон!» Сейчас без хитрой личины выжить нельзя…
— Спасибо за урок, — засмеялся Гришмановский. — Постараюсь запомнить.
— Извините, — смутился Заноза, — если что не так сказал…
Железнодорожный мастер, конечно, понимал: окажись он на месте доктора, тоже бы возмутился. На самом деле, чего выкоблучиваться перед уважаемым человеком? Разве тот не проверен?.. Но таковы были инструкции, данные Кравчуком, а следовательно, и теми, кто стоял выше: выдавать себя везде за этакого вахлака. Не выполнить их Заноза, привыкший подчиняться железной партийной дисциплине, не мог, хотя это и было ему не по душе.
— Полицаи в селе объявились, — посерьезнев, снова заговорил Заноза. — Возглавляет их хорошо знакомый нам Павло Скакун, сволочь первостатейная. Для него и остальных полицаев требуется всячески распространять версию, что госпиталь разрешен немецкими властями. Такую бумагу из Бориспольской управы постараются достать. Пусть холуи к вам не суются.
— Понял вас, Андриян Васильевич…
Гришмановский нахмурился и подумал: вот она, реальная опасность, что с каждым днем все ближе, все неотвратимей надвигается на госпиталь. Впрочем, он не сбрасывал ее со счетов даже в самые первые дни. Над ними все время висит дамоклов меч. Предвидеть, какие обстоятельства обрушат его на головы медиков, раненых и сельчан, трудно, но необходимо. Любая, самая, казалось бы, незначительная ошибка может свести на нет все, что так терпеливо ими создавалось. И цена такой ошибки — жизнь, сотни жизней.