Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 21)

— Я в селе слишком приметная личность и буду держаться в тени. Искать встречи со мной не надо.

— А если крайние обстоятельства?

— В селе живет железнодорожный мастер Андриян Васильевич Заноза. Он работает у немцев… По заданию, разумеется. В селе мало кто знает, что Заноза партийный. Связь будем держать через него…

Возвращаясь в школу, Гришмановский припоминал детали разговора с Кравчуком и все глубже осознавал важность задачи, поставленной перед ним. Война продолжается, набирает силу. Только фронт их проходит здесь, в немецком тылу. На передовой легче. Там все четко, ясно. Перед тобой фашист — бей его. А тут изворачивайся, обманывай, выкручивайся, но дело свое, долг свой исполни. Ты в ответе не только за жизнь людей, но и за то, чтобы бойцы вернулись в строй и с оружием в руках продолжили борьбу с врагом.

Улицы Кулакова заволакивали сырые сумерки. Дождь перестал, но деревья часто-часто роняли на землю крупные капли. Брызги, холодные, колкие, попадали в лицо. Ощущение такое, будто стоишь на палубе, а корабль идет полным ходом…

«Как там в операционной?» — подумал вдруг Гришмановский. Отвлеченный иными заботами, он на время забыл о Поповьянце и сейчас, вспомнив, встревожился снова. «Только бы благополучно прошла ампутация», — мысленно, как молитву, повторял он, прибавляя шаг.

Гришмановский взбежал по ступенькам и рывком открыл дверь школы. В крайнем классе лежало человек тридцать, и все, кто был в состоянии, повернулись к нему. В лихорадочно блестевших глазах отражался свет керосиновой лампы.

В проеме двери, ведущей в соседний класс, стояла, закрывая собой лампу, Горунович. Разметавшиеся светлые волосы, подсвеченные со спины, ореолом окружали голову. Подойдя к ней, Гришмановский увидел строго поджатые губы и, не удержавшись, тревожно спросил:

— Что, плохо?

— Вы о чем?

— Поповьянц расстроен?

Горунович удивилась:

— Не знаю. Он еще занят.

— Разве операция до сих пор не закончилась?

— Простите, Афанасий Васильевич, вы что имеете в виду?

— Как что? — недоуменно переспросил он. — Ампутацию, конечно…

Горунович облегченно вздохнула:

— С этим все нормально. Раненый давно спит. Рафаэль Степанович делает другую операцию.

Гришмановский не нашел в себе сил обрадоваться. Вдруг представилось, как трудно будет им, и особенно Поповьянцу, справиться с госпиталем. Михайловский и он — терапевты, если и смогут делать операции, то только самые простые. Основная тяжесть ляжет на Рафаэля, а он так молод. Наверное, во время первой операции зверски устал, а тут сразу вторая…

Примерно так же рассуждал и сам Поповьянц. Закончив ампутацию ноги, он совершенно обессилел. Ныли плечи. Ломило спину. Пот заливал глаза. Оперировать лучковой пилой при свете керосиновой плошки стоило неимоверного напряжения. Он рухнул на стул, закрыв глаза, но не успел прийти в себя, как к нему подбежала Соляник.

— Хрипит тут один, Рафаэль Степанович. Кажись, помирает, — запричитала она.

— Спокойно, Варя, — устало сказал Поповьянц. — Суетиться в нашем деле противопоказано. — Он вымыл руки и только тогда спросил: — Где лежит твой хрипящий?..

Девушка повела его к раненому в самый дальний угол класса. Дышал солдат тяжело. Услышав характерный свист, хирург сразу определил: ранение в грудную клетку, наружный воздух попадает в легкие.

— Ой батюшки! — вскрикнула Варя, со страхом глядя на синюшные губы бойца. — Что вы стоите? Делайте хоть что-нибудь, доктор!

Поповьянц не ошибался. У бойца осколком было пробито легкое, и он быстро терял силы.

— У нас есть еще стерильные бинты? — спросил Рафаэль у Сары, подбежавшей с яркой лампой.

— Остались индивидуальные пакеты.

— Дай один!

Сдерживая нетерпение, Поповьянц не спеша наложил повязку. Свист тут же прекратился. Это означало, что наружный воздух перестал поступать в легкие через рану. Боец, почувствовав облегчение, задышал ровнее, прекратилась дрожь. Но врач-то знал: повязка — мера временная и кардинального улучшения не даст. Что делать дальше? Снова оперировать?.. Он не мог без содрогания вспомнить о только что сделанной ампутации. Орудовать портняжной иглой и швейными нитками, не иметь элементарных зажимов… А какую адскую боль должен был чувствовать оперируемый! Но если есть хоть один шанс спасти человека, разве можно им не воспользоваться?

— Как у нас с морфием? — спросил Рафаэль у Горунович.

— Пока есть, — сообщила она.

Поповьянц решительно поднялся.

— Так тому и быть… Дайте раненому морфий, — распорядился он, — и готовьте к операции. Попробуем зашить!

Было уже за полночь, когда хирург вышел из помещения. Его шатало от усталости, перед глазами вспыхивали радужные круги, руки дрожали.

На крыльце сидел Гришмановский. Он ничего не спросил, отодвинулся, освобождая место рядом. Оба долго молчали, думая об одном и том же. Потом Гришмановский сказал:

— Госпиталь будем рассредоточивать. И как можно скорее.

— Зачем? — недоумевая спросил Рафаэль. — Когда все в куче, удобнее вести медицинское наблюдение. Нас, врачей, и так мало.

— А о безопасности ты забыл?

— Есть дурные вести?

— Пока нет, — вздохнул Гришмановский. — Но ни на минуту нельзя забывать, что мы находимся в тылу врага и задача поставлена перед нами сложнейшая!

— Поставлена? — еще более удивился Поповьянц. — А я-то полагал, что мы сами, так сказать, по велению сердца…

— Конечно, сами, — сердито перебил Гришмановский. — Но не думаешь же ты, что если на нашу землю пришел враг, то Советская власть перестала существовать?

Рафаэль резко повернулся. Какая муха укусила начальника госпиталя? Неужели что-то случилось и моряк знает больше, чем говорит?

— Я так не думаю, Афанасий Васильевич, — ответил Поповьянц. — Но в той неразберихе…

— Ошибаешься, Рафаэль, — уже спокойно сказал Гришмановский. — Все остается по-прежнему, хотя, конечно, в несколько измененном виде.

— Послушайте, Афанасий Васильевич, может, не стоит темнить? Разве я не вправе рассчитывать на большее доверие? Или не заслужил?

— Не надо, — тихо попросил Гришмановский. — О доверии между нами вопрос давно решен. Но иногда надо быть любопытным… в меру. Чем меньше знаешь, тем лучше. Сегодня я получил первый урок по законам конспирации… Знай одно: дано задание сделать все, чтобы максимальное количество раненых вернуть в строй. И в этом нам обещали помощь!

Рафаэль, еще не успокоившись, собрался возразить. Всегда все же лучше знать цель и средства ее достижения. Это способствует психологической устойчивости, вооружает!.. Однако сказать он ничего не успел. На крыльцо выскочила Софья Батюк, сменившая на дежурстве Ольгу.

— Доктор, доктор, где же вы? Беда! — закричала она.

— Тихо. Когда я вас научу не устраивать паники! — с досадой сказал Поповьянц и тяжело поднялся.

Гришмановский тоже встал.

— Иди, Рафаэль, — сказал мягко. — Если нужна операция, я буду ассистировать.

9. ПЕРВАЯ ЛАСТОЧКА

Раненые в школе лежали впритык друг к другу. Лишь узкие проходы разделяли каждые два ряда. Они оставлялись для того, чтобы врач при обходе мог подойти к любому. Дежурной сестре отвели в каждом классе крохотный закуток, где еле-еле умещались табурет да тумбочка с бинтами и лекарствами. Если присядешь ночью на несколько минут, — ноги вытянуть невозможно. А они гудят, проклятые, отнимаются… С утра до вечера так набегаешься, что хочется, когда все затихает, хоть на мгновение расслабиться. А как, если ты вся скрюченная?

Однажды Ульяна Хобта пожаловалась Гришмановскому. Высокая, размашистая, привыкшая к простору сельской хаты, она особенно остро страдала от тесноты и скученности.

— Может, вам кровать поставить? — сказал Афанасий Васильевич ядовито. Он был и без того замотан вконец, а тут, как ему показалось, лезли со всякими пустяками.

— Не треба мне ни кровати, ни перины! — вспыхнула девушка. — Я не белоручка. Могу и в похоронную бригаду пойти…

Она соглашалась на самую черную и неблагодарную работу, от которой многие отказывались наотрез. Гришмановский пожалел, что поддался раздражению. Не следовало обижать ее. Да и других тоже. Девчата в госпитале были незаменимыми помощницами, безотказными в работе. Они рисковали больше, чем кто-либо. С кем, как не с медперсоналом, лечащим красноармейцев, фашисты, если что, расправятся в первую очередь!

— Не сердись, Ульяна. Видишь ведь, как мы экономим каждый сантиметр пространства, — примирительно сказал он. — Бойцов класть негде… А за предложение твое у меня даже слов благодарности не хватит!

Начальник госпиталя лично руководил уплотнением. Никогда не думал Гришмановский, что ему вообще доведется возглавить столь необычное лечебное учреждение, которое и классифицировать-то трудно. Ни соответствующего оборудования, ни хирургических инструментов, ни условий — ничего подобного нет и в помине. Так какой же это госпиталь?

Рассказать бы учившим его профессорам, что такое оказалось возможным… В Военно-медицинской академии, где Гришмановский учился долгих пять лет, вплоть до 1931 года, программа была определена раз и навсегда. Как лечить, какими методами и препаратами — все было разложено по полочкам, и не дай Бог нарушить каноны. Никому в голову не могло прийти предложить в лечебной практике что-нибудь свое…

За время службы после окончания академии Гришмановский работал во многих местах: в знаменитом Владивостокском морском госпитале, в севастопольском, в минском окружном. Был начальником Моршанского санатория ВМФ, что расположен в Дрогобычской области на Украине. И всегда врач Гришмановский строго, жестко, принципиально выполнял медицинские правила. А сейчас…