Анатолий Полянский – Село милосердия (страница 19)
— Боец Тулушев, — перебил Крутских, — вы получили приказ! Ясно?
— Я что, — упавшим голосом отозвался Дмитрий, — я приказу подчиняться приучен.
Крутских смягчился. Захотелось сказать солдату: «Думаешь, мне легче? Я тоже сроду в докторах не ходил!» Но говорить этого не следовало: взвалил на себя нелегкую ношу, неси до конца.
— Не трусь, Митя, — сказал он. — Все мы занимаемся незнакомым делом. Иди попроси Василия Ерофеевича, чтобы за кухней с тобой съездил. Он мужик безотказный.
Боец, сокрушенно покачав головой, направился к дому Дворника. А Крутских решительно шагнул в помещение детского сада, где его ждали новые дела, о которых он чаще всего имел самое смутное представление. Но не отступать же. Да и не имел он на это права, потому что был не просто человеком, отвечающим лишь за самого себя, а командиром Красной Армии.
8. ЛИХА БЕДА НАЧАЛО
Последняя группа раненых — около сорока человек покинула Артемовку в полдень 23 сентября. Не успели выйти за околицу, как пошел дождь. Словно пропущенный через сито, он сыпал мелко, нудно. От сырости не было спасения. Промокшая насквозь одежда липла к телу.
Зябко поеживаясь, Поповьянц с тревогой поглядывал на медленно движущийся конно-пеший обоз. Раненые ослаблены, простуда будет грозить дополнительными осложнениями. Он, правда, распорядился укрыть лежащих на подводах плащ-накидками, но многим не досталось. Шинели, и те сохранились далеко не у всех.
Надо бы двигаться скорее, но бойцы, которым мест на возах не хватило, едва бредут. К тому же дорогу расквасило: ноги скользят, разъезжаются.
Поповьянц и Бумагина шли замыкающими, следя за тем, чтобы никто не отстал, в любую минуту готовые прийти на помощь. Сара, видя, что ее спутник, поглощенный своими мыслями, насупился, не решалась нарушить молчание, хотя ей и хотелось кое о чем спросить. Рафаэль же хмурился потому, что испытывал неловкость. Он так и не сказал своей верной попутчице, что в разговоре с Гришмановским назвал ее женой. Следовало сразу же выложить начистоту. А он как-то постеснялся, беспечно подумал: ладно, обойдется… Подходящее время было упущено, и теперь Рафаэль раскаивался в своем легкомыслии. Они приближались к Кучакову, где их ждала встреча с Гришмановским, и тот мог запросто поставить обоих в неловкое положение.
Поповьянц, возможно, и решился бы на откровенный разговор, но впереди сквозь сетку дождя уже проглянули крайние хаты. Колонна сразу оживилась. Чувствуя конец пути, и люди, и лошади заторопились. Времени на объяснение не осталось, и Рафаэль мысленно отмахнулся: будь что будет…
Моряк встретил обоз у школы. Распорядившись, как и где разместить раненых, он подошел к Поповьянцу, крепко тряхнул руку.
— Заждался я вас, дорогие ребята, — неожиданно нежная интонация выдала истинные чувства Гришмановского. Окинув Сару цепким взглядом, он улыбнулся и галантно произнес: — Рад познакомиться с вами, Лидия.
— Я тоже рада, — отозвалась Сара. И оттого, должно быть, что она, оказавшись в окружении своих, потеряла бдительность, буква «р» прозвучала с заметной картавинкой.
Гришмановский пристально поглядел на девушку. Она смутилась.
— А вы знаете, Лида, — поспешил Гришмановский на выручку, — я в детстве тоже ужасно картавил. Потом попался хороший логопед. Дефект речи исправить несложно. И вообще его может никто не заметить, если помалкивать.
Он давал ей тот же совет, что и Рафаэль. Сара посмотрела на моряка с благодарностью.
— Я постараюсь… помалкивать, — тихо сказала она.
— Вот и отлично, — удовлетворенно заметил Гришмановский и, подозвав распоряжавшуюся возле школы Горунович, познакомил ее с вновь прибывшими.
Евдокия Степановна Поповьянцу понравилась. Миловидная, белокурая, синеглазая, она, оказавшись в обществе двух врачей, держалась несколько стесненно и в то же время по-деревенски радушно. Горунович тотчас предложила Поповьянцу и Бумагиной поселиться у нее: места хватит, есть свободная комната с большой кроватью.
— Как, вместе? — удивленно спросила Сара, выдав себя с головой.
Горунович поспешно заверила, что она со своим мужем жить будет, конечно, отдельно. А по тонким губам Гришма-
новского скользнула усмешка, но он ее тут же подавил, сделав вид, что ничего не заметил.
— Вы не поняли, Лида, — пояснил Гришмановский, выразительно глядя на нее. — Для вас с мужем, — последнее слово моряк произнес с ударением, — Евдокия Степановна выделяет отдельное помещение, где никто не будет мешать…
Краска снова залила лицо девушки. На сей раз она промолчала и вслед за Поповьянцем двинулась к дому Горунович. Когда их оставили вдвоем, Поповьянц упавшим голосом сказал:
— Извини, ради Бога. Иначе я не мог тебя защитить.
— Не оправдывайся, пожалуйста, — остановила его Сара. — Надо было просто предупредить. А этот… Афанасий Васильевич проницательный мужик.
В дверь заглянула девушка. Ее блестящие карие глаза смотрели испуганно.
— Вы будете лекаря? Прощенья просим. Там один солдатик, сдается, помирает…
— Иду. А ты кто?
Дивчина, стоявшая на пороге, была рослой, крепкой, с горделивой осанкой.
— Ольгой Кирилловной зовут. Сандружинницы мы. Навроде медсестер.
— Солидный ты человек, Кирилловна, — улыбнулся Поповьянц, надевая оставленную Горунович рубашку.
— А мне иначе нельзя. Бригадиром я была до войны.
— Ну тогда другое дело, — развел руками Рафаэль и поглядел на Сару. Глаза его впервые за сегодняшний день повеселели. — Пойдем, что ли, с Ольгой Кирилловной?
— Разумеется. Теперь я не только твоя… операционная сестра, — спешно построила фразу Сара, и оба поняли, что неловкости больше не будет.
— А вы, Ольга Кирилловна, не согласитесь быть процедурной сестрой?
— Ой, что вы! Я не умею…
— Не отказывайся, Оля, — сказала Сара, обнимая девушку за плечи. — Доктор Поповьянц набирает штат Кучаковского госпиталя. Небольшая подготовка у тебя есть. Остальному научим. Практика, как ты понимаешь, у нас будет обширная.
Раненый, о котором шла речь, лежал в каменном здании школы возле окна и уже не стонал, а хрипел. Глаза закрыты, дыхание тяжелое, прерывистое. На щеках багровые пятна.
Поповьянц снял с ноги повязку, машинально отметив, что наложение шины сделано не совсем грамотно: в местах костных выступов не было положенных в таких случаях ватных прокладок. Ранение было осколочным. Бедро сильно отекло, кожа стала синюшной.
Сзади подошел Гришмановский, заглянул через плечо и все понял.
«Газовая гангрена, — подумал Поповьянц, — ногу не спасти». Он поднялся с колен и, взяв моряка под руку, увлек в сторону.
— Надо оперировать, — сказал тихо, — иначе… — Он не продолжил фразы, но и без слов все было понятно.
— А чем? Ни пилки, ни скальпеля, ни шелка…
Неуверенность, прозвучавшая в словах Гришмановского, задела горячего по натуре Поповьянца. Вскинув голову, он в упор посмотрел на собеседника. Конечно, ему не так много лет, но кое в чем он давно научился разбираться.
Моряк взгляда не отвел. Глубоко посаженные глаза его сощурились и стали серыми, точно их присыпали пеплом.
— Вы что-то хотели возразить, коллега? — спросил он.
— Я хотел сказать, что для операций действительно нужны соответствующие условия и хотя бы минимальный набор хирургических инструментов.
— А если нет ни того, ни другого? — ехидно спросил Гришмановский.
Поповьянц разозлился окончательно. Как же Гришмановский намерен действовать дальше? Собрать людей, свезти их под крышу и уложить на солому — только часть дела. И не самая главная. Не сидеть же, сложа руки, в ожидании манны небесной? Рафаэль мог бы, конечно, добавить, что у него нет не только необходимых инструментов, но и нужного опыта. Хирург с годичным стажем… В мирных условиях его ни к одной самостоятельной серьезной операции не допустили бы. Но сейчас обстоятельства необычные. Они даже не на фронте, а в тылу врага…
— Мы, кажется, распределили обязанности, Афанасий Васильевич, — сурово сказал Поповьянц, и было странное несоответствие между молодостью говорившего и уверенностью, звучавшей в его словах. — Разошлите крестьян во все концы и обязательно к Артемовке. Пусть ищут в санитарных машинах любые медикаменты. А я уж пока как-нибудь выкручусь…
Глаза Гришмановского потеплели, в голосе прозвучало уважение:
— Прости, Рафаэль! Прости, я подумал… Впрочем, не все ли равно, что я подумал. Ты здесь главный и пока единственный хирург. Действуй!..
Подозвав Ольгу Комащенко, Поповьянц дал ей задание найти нитки и иголки.
— Какие? — недоверчиво переспросила Ольга, слышавшая разговор врачей.
— Самые обычные, портняжные. И еще пилу… Желательно лучковую. Поняла? Беги…
Сара липших вопросов не задавала. Лишь задумчиво сказала, что пока не придумала, как быть с автоклавом.
— Попроси у местных женщин котел размером побольше. Продрай с песочком… Чем не стерилизатор? Поспрашивай у стариков бритву. Кто-нибудь наверняка имеет. Простую опасную бритву… Ее тоже в котел.
Увидев Олексиенко, сидевшего возле школы, Рафаэль окликнул его:
— На вас, Марк Ипполитович, возложены обязанности завхоза. Правильно?
— Навроде того, — не без гордости отозвался Олексиенко.
— Мне нужен самогон. Много самогона. Достанете?
— Потукаем, — пробормотал ошарашенный Олексиенко. — Для сугрева, значит? Это мы понимаем…
Рафаэль улыбнулся. Не хотелось разочаровывать деда, но врать было ни к чему.