Анатолий Полянский – Под свист пуль (страница 28)

Агейченкову ничего другого не оставалось, как козырнуть:

— Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант!

— Давайте сразу на вертолетную площадку! — сказал директор, когда они по серпантину поднялись к отряду. — Машины, надеюсь, готовы к вылету?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — отчеканил Агейченков. — Вот только не поздно ли? Скоро стемнеет. И идти машине на небольшой высоте между скал опасно. Расстояние здесь между ними мизерное.

Он предложил генералам остаться в отряде до утра, чтобы, не дай бог, ничего не случилось. А сейчас поужинать. Все готово.

Но директор не согласился с ним. Покушать они успеют и во Владикавказе прямо на аэродроме. А ему нужно как можно скорее попасть в Москву.

— Вы что думаете, полковник, — с легкой усмешкой сказал он, — президент не ждет моего доклада? Надо понимать, что его волнуют здешние события, напрямую связанные с безопасностью государства.

Не согласиться с этим было нельзя. И Агейченков, скрепя сердце, дал команду выпустить «вертушки».

Проводив начальство, командир и инженер сели в машину и отправились в столовую. Ехали молча. Даймагулов кое-что хотел сказать Агейченкову, но тот сидел впереди угрюмый, насупленный, и инженер не решился заговорить первым.

Ужин еще не начался. Видно, ждали высокое руководство, и никто не решался заявиться в «едальную палатку», как называли столовую старшего командного состава местные острословы. В помещении было пусто, и Агейченков с Даймагуловым ужинали практически вдвоем. Сидели рядом и жевали молча. Сосредоточенно. Словно им и говорить-то было не о чем.

Инженер еще в машине коротко доложил о результатах дневной поездки с начальством. Он думал, что командир засыплет его вопросами. Но Агейченков только хмыкнул: «Добро», — и словно воды в рот набрал. А ведь у него наверняка накопилась масса вопросов. Командира не могло не интересовать, как высокое начальство восприняло те или иные аспекты построения обороны и охраны границы, их оценка фортификационных сооружений, возведенных в отряде.

Даймагулов поглядывал на своего шефа с недоумением. Почему тот молчит? Неужели все еще злится, что ухаживают за его бывшей женой? Но это же глупо! Раз ты бросил женщину, значит, она тебе не нужна вовсе. Нельзя же быть собакой на сене: сам не гам, и другому не дам. А если что не так, скажи прямо: так, мол, и так, не встревай! Самому надо разобраться! Впрочем, это смешно. Ведь шесть лет прошло. За такой срок не только в каких-нибудь отношениях можно разобраться, а крепость построить.

Как это ни странно, а может быть, вполне закономерно, но Агейченков тоже думал о том же. Он только с виду был человеком мягким, открытым. На самом деле (и Николай Иванович это прекрасно знал), он всегда оставался как бы вещью в себе, душу ни перед кем не распахивал. И мысли свои потаенные всегда держал при себе. Командир, считал он, и должен быть таким. Сперва сам все должен тщательно обдумать. Семь раз отмерь, как говорится, а потом уж, приняв решение, выдай его подчиненным. Совет с ним, конечно, держать можно и нужно. Дельные мысли подчиненный способен подсказать. И не учитывать их нельзя. Однако делать окончательные выводы и отдавать распоряжения, за которые потом полностью несешь ответственность, любой военачальник должен сам.

Агейченков много думал о сложившейся в его семейной жизни ситуации. Анализировал свои промахи и ошибки. Придирчиво пересматривал отношение жены к себе, ее капризы и взбрыки, — такие тоже были. Слабому полу это, видно, присуще. К тому же она — тоже человек с характером. Если что не по ней, против шерстки погладишь, вспыхивает, как порох. К тому же Тамара была не просто мужней женой, хранительницей домашнего очага, чего Агейченкову, если честно признаться, очень хотелось бы, а еще — самостоятельной личностью, крупным специалистом в своем деле. Про нее не зря говорили: «Хирург от бога!» Словом «пахали» они практически на равных. И тут претензий предъявлять нельзя, а он, признаться, упрекал Тамару в том, что она плохо ведет дом, не следит за хозяйством, да и за сынишкой нет должного догляда. И на этой почве у них частенько возникали конфликты.

Она не прощала ему ни упреков, ни косых взглядов, ни даже невнимательности. Женщина гордая, с взрывным южным темпераментом, да еще вдобавок красавица: мужики на улице оборачиваются: «Что за пава плывет!» Она обрушивала на него по любому не понравившемуся ей поводу поток гневных слов, а говорить она умела! Частенько это было ему особенно больно: несправедливость терпеть не мог. Николай Иванович был, в сущности, очень раним в душе. Вот почему стенки между ними становились все более основательными, а слова били порой наотмашь.

Кто из них ушел из дома первым, Агейченков не помнил: столько лет прошло! Но, кажется, он. Взял тревожный чемоданчик и отправился ночевать в казарму: благо есть куда. Как потом выяснилось, что она тоже в тот же день уехала к мамочке в Тбилиси, прихватив, разумеется, с собой сына.

Так и расстались, с горечью в душе и с болью в сердце. Он попытался потом несколько раз отобрать сына, мотивируя это тем, что у него и условия получше, и содержание повыше. Но из этого ничего не получилось. Наш самый демократический суд всегда (или почти всегда) стоит на стороне женщины, будто она не может иметь дурных наклонностей и не разбираться в воспитании детей, занимаясь лишь собой. После развода ему дозированно разрешали навещать сына и брать его на каникулы.

И все же сейчас Агейченков более винил в разводе себя, чем Тамару. Будь он посдержаннее да понежнее, этого могло бы и не случиться. Надо было жить с самым близким человеком на равных. Все пополам: радость и горе, успехи и поражения. Больше любви и терпения.

Даже себе Агейченков не хотел признаваться, как страдал без жены, как тосковал по ее телу и нежности. Никто не мог заменить Тамару. Ему нужна была только она — единственная.

Конечно, с годами эта острота чувств, бывшая порой непереносимой, притупилась. Но он и сейчас помнил изгиб ее рук, груди, бедер. Закрыв глаза, мог представить ее в любом виде, прекрасную и обворожительную. Образ, разумеется, не имел уже прежних красок, был скорее эфемерным. Возможно, время стерло бы его из памяти совсем — человек способен забыть все, и в этом часто бывает его спасение. Но когда он увидел Тамару в отряде, все внутри всколыхнулось вновь. Это он почувствовал сразу. А еще — ощутил робость. Было как-то неловко подойти к ней, попросить, ну, пусть не о свидании, а о серьезном разговоре. Он хотел этого, хотел страстно, а перешагнуть через себя не мог. Прошло несколько недель, а они виделись только урывками, обменивались дежурными улыбками, на ходу здоровались — и все. А как нужно было остаться наедине и спокойно обсудить все, что между ними случилось. Он бы, ей-богу, попросил прощения за все свои прошлые и будущие грехи! От самого себя ведь не утаишь: Тамара так и осталась для него самой родной женщиной на свете.

Ухаживаний Даймагулова за Тамарой просто нельзя было не заметить. Достаточно было видеть, как тот смотрит на нее влюбленными глазами, как собирает в горах цветы, чтобы преподнести ей, чего прежде никогда не делал; да просто волнуется при ее появлении. Все это раздражало Агейченкова. Конечно, он понимал, что чувствам нельзя приказать, человек не виноват, что влюбился. Тем более он холостяк, мужик свободный и волен выбирать любой объект для внимания. Но все равно Агейченкову, хотел он этого или нет, было это крайне неприятно. И тут он ничего с собой поделать не мог. Прежняя симпатия к Даймагулову, которого Агейченков очень ценил, рассеялась, как дым, и теперь он смотрел на него, ну, не как на врага, — это было бы слишком, а как на соперника. Понимал, что не прав, мучился от этого, однако изменить что-либо был уже не в состоянии…

Так и поужинали командир со своим замом по вооружению, не проронив ни слова. Вышли из «едальной палатки» и так же молча пересекли плац. На прощание каждый кивнул головой: пока, мол, до завтра! — и разошлись. Агейченков отправился в командирскую палатку, а Даймагулов — в свой блиндаж.

Глава 12

На горы медленно, но верно наступала осень. Заметно пожелтела и малость скукожилась «зеленка», словно ее немного поджарили. Под ногами захрустели опадающие с деревьев желто-коричневые листья. Набухли и осторожно поползли вниз белоснежные шапки далеких гор. Все чаще начал гонять, как в аэродинамической трубе, ветродуй по Аргунскому ущелью. Но еще хуже был мелкий, словно просеянный сквозь сито, холодно-мглистый дождь, сыпавшийся с неба и крутящийся бешеными потоками воздуха над землей. Хорошей летной погоды можно было ждать теперь в Тусхорое лишь иногда. Борты приходили в отряд все реже и реже: везли недостающие продукты, технику, пополнение — необходимое пограничникам для долгой и лютой зимы, когда воздушное сообщение порой прерывается неделями.

В один из редких теперь уже погожих деньков большая грузовая вертушка доставила в отряд вместе с тушенкой и боеприпасами едва ли не последнюю большую партию отпускников. Некоторые возвращались немного пораньше, зная, что на службу будет скоро не так просто и быстро попасть.

Неподалеку от вертолетной площадки было ровное местечко. Здесь Вощагин в тот день готовил свое войско (так он окрестил тщательно подобранную лично им группу разведчиков) к очередному слепому рейду. Они стали проводиться значительно чаще и давали в общем-то положительный результат. Немало мелких банд было уничтожено или рассеяно этой десантно-штурмовой подвижной группой, специально подготовленной Вощагиным. Аналогичные поиски ДШМК практиковались уже и в других отрядах. Так что с легкой руки полковника Агейченкова дело пошло, и неплохо.