Анатолий Полянский – Остров живого золота (страница 62)
Конечно, Каяма понимал: узнай кто-либо в Токио о поступке научного консультанта фирмы, его бы прокляли и осудили, как в свое время профессора Минобэ[86] за его теорию о земном происхождении императора! И все же немыслимо допустить гибель котикового стада. Все существо его – ученого и человека – противилось этому. Суть вопроса куда серьезнее осуществления враждебной акции против русских. Она не может быть зависима от благополучия какой-либо одной нации, живущей на земле. Гибель лежбища – общечеловеческая трагедия, нарушающая экологический баланс Земли. Уничтожение любого биологического вида ведет к неприятным, а порой и катастрофическим последствиям для природы в целом и для человека, в частности.
Вначале Каяма действовал импульсивно. Упросив незнакомого майора, едущего в сторону фронта, подвезти его, он покинул Тойохару с единственной мыслью – бороться! С кем, каким образом, он еще не знал. Оказавшись в плену у русских, Каяма воспрянул. Ни секунды не колеблясь, он призвал их на помощь.
Позже – у него было время для размышлений, – посмотрев на себя со стороны, Каяма понял и другое. Русские воевали против его страны и потому были врагами его народа. Шла война – объективная реальность, отрицать которую не имело смысла. Человек, если он любит родину, не может отделять себя от соотечественников.
Каяма не был патриотом в том значении слова, которое придавали ему власть имущие, требовавшие от подданных империи слепого повиновения. Однако он, так же как и все японцы, с детства впитавшие в себя дух страны Ямато, свято чтил национальные обычаи, родную культуру и не мыслил жизни в ином государстве. Поэтому и считал естественно необходимым разделить судьбу своего народа, сколь тяжкой бы она ни была. Выдавая секреты фирмы и помогая русским добраться до Кайхэна, Каяма, хотел он того или нет, способствовал врагу.
Уверенный в собственной правоте, доктор Такидзин Каяма в то же время не находил себе оправдания. Тяжкое состояние раздвоенности не давало ему уснуть.
Со стороны моря, едва слышимого издалека, доносились мягкие сдержанные всплески. Словно звон сямисэна[87], когда его струны только чуть трогают кончиками пальцев. Это не походило на мелодию, лишь на преддверие к ней, в котором, кто знает, может родиться песня нежности или прощальный марш камикадзе…
Послышался скрип уключин, знакомый Каяме с юных лет. Когда старшие братья на весельных баркасах выходили в море, они не брали его с собой. Отец решил: пусть хоть один из рода Каямы станет образованным человеком. «Мы все вместе достаточно зарабатываем, – сказал он, – чтобы учить малыша…»
«Значит, русские добыли лодку», – с облегчением подумал Каяма. Теперь от него не потребуют вести отряд через город. Да и подобраться к пирсу, где обычно стояли кавасаки, разумнее всего с моря.
Странные вообще эти русские. Добродушие в них уживается с горячностью, простота с хитростью. Говорят они слишком много, причем громко, резко, будто ругаясь, однако не ссорятся. Но больше всего Каяму поражали отношения между ними. Офицер не требовал никаких привилегий, держался с солдатами как с равными, ел со всеми и то же самое, что остальные. Солдаты беспрекословно подчинялись старшему чину, но в их поведении не было даже намека на подобострастие. Уж очень по-приятельски обращались они к своему командиру, а тот воспринимал это как должное. Подобные отношения в японской армии были просто немыслимы.
От берега донесся крик. Каяма узнал голос усатого красавца гиганта, отправившегося за лодкой. Тот, по-видимому, был фельдфебелем, но тоже не по рангу благодушным. Уэхара, вытягивающий жилы из своих подчиненных, представлялся теперь доктору настоящим динозавром.
– Пришло время ехать, Каяма-сан, – подойдя к нему, приветливо сказала переводчица.
– Благодарю вас, – церемонно ответил доктор и, тяжко вздохнув, двинулся за Юлей.
Эта милая красивая девушка, слабо знавшая японский язык, была тоже офицером. Невероятно! Мундир и женственность – такое возможно только у русских. Переводчица совершенно очевидно благоволила к молодому голубоглазому офицеру, а солдаты, огрубевшие на войне мужчины, тактично отворачивались, когда те двое встречались взглядами.
Баркас был довольно просторный. И все же девять человек влезло в него с трудом.
– Боялся, не поместимся, – признался командиру Ладов, облегченно вздохнув.
– Как взяли? Без шума?
– Саму посудину прибрать к рукам оказалось несложно: она на берегу была. А весла…
– Пришлось в сарайчике пошуровать, – подал голос Перепеча, которому не терпелось поделиться впечатлениями. – Только мы туда забрались, выскакивает папаша. Сердитый, ужас! Кричит, руки к небу взбрасывает. Видать, бога своего в свидетели призывает… Ну, тут его сержант аккуратненько спеленал. Да не волнуйся, егоза, – успокоил ефрейтор Юлю, – сержант даже рот не разрешил папаше тому заткнуть. Еще задохнется, говорит, и так не услышат…
Поплевав на ладони, Ладов прочно уселся на задние весла и скомандовал:
– Слушать меня! Взяли – раз!..
Баркас быстро приближался к Сикуке. Ночной город притих. Лишь изредка вспыхивали бледные огоньки – фонарики патрулей – и тут же гасли, словно задуваемые порывами сильного ветра.
– Приближаемся к устью Пороная, – сообщил Ладов. – Выгребать стало труднее. Вода на нас идет.
– Может, по двое на весла сядем? – предложил Бегичев.
– Пожалуй, – согласился Ладов, – только без тебя, командир. Побереги руку.
Баркас вошел в реку. Солдаты притихли. Ни единым звуком нельзя было выдать себя.
– Передние весла суши! – тихо скомандовал сержант. – Дальше гребу сам!
До причала оставалось метров триста. Вдали показался темный силуэт судна. На фоне неба смутно наметились слегка наклоненная мачта, труба, рубка.
– На него держи! – наклонясь, шепнул Ладову младший лейтенант и приглушенно распорядился: – Приготовить оружие! Перепеча с пулеметом на нос… Без команды не стрелять!
Весла бесшумно входили в воду. Бегичев стиснул шейку автомата здоровой рукой и, отсчитывая секунды ударами пульса в висок, напряженно вслушивался. «Еще, еще ближе! – мысленно поторапливал он. – Только бы не заметили до последнего… Главное – сойтись с врагом вплотную, тогда не страшно».
Баркас легонько стукнулся о борт кавасаки. Сержант как кошка перемахнул через поручни. Очутившись на палубе, бросился к рубке. Раздался короткий вскрик, шум борьбы, и все смолкло. Разведчики, помогая друг другу, торопливо взбирались на судно.
На берегу послышались шаги. Хриплый гортанный голос выкрикнул непонятное… Разведчики замерли. Окрик повторился.
– Что он хочет? – шепотом спросил Бегичев у Юли.
– Допытывается, кто на кавасаки и почему не отвечает.
– Может, отзовемся?
«О чем я говорю? – подумал Бегичев. – Какая ерунда! Мы не знаем ни пароля, ни отзыва».
На берегу заподозрили неладное. По пирсу тяжело затопали солдатские ботинки. Противно завыла сирена. Таиться больше не имело смысла.
– Перепеча! – крикнул Бегичев. – А ну, чесани вдоль причала!
Оглушительно прогрохотала в ночи пулеметная очередь. В ответ с берега захлопали выстрелы.
– Ложись по бортам! – скомандовал младший лейтенант и оглянулся, ища Ладова. Куда запропастился сержант? Почему молчит двигатель?
Вскочив, он побежал по палубе. Нырнув в люк, скатился вниз, в машинное отделение. В скудном свете керосинового фонаря увидел Ладова, склонившегося над дизелем. Вокруг него суетились Юля и японец.
– Не заводится, сволочь! – свирепо ругнулся Ладов. – Никогда прежде с такой машиной дела не приходилось иметь!
Бегичев похолодел. Длительного боя им не выдержать, а отходить некуда. Это была катастрофа.
– Спокойно, – сказал он и не узнал своего голоса. – Не торопись, Федор. И постарайся… Мы продержимся!
Наверху захлебывался японский пулемет. То и дело взмывали ракеты. Кто-то из разведчиков догадался обрубить причальный конец, и течение стало медленно разворачивать суденышко вдоль берега. Одна из гранат разорвалась у рубки – зазвенели выбитые осколками стекла; другая рванула у самой мачты и, подрубив, обрушила ее за борт. На шлюпке загорелся брезент. По палубе пополз удушливый дым.
В этот момент – Бегичев не поверил своим ушам – двигатель фыркнул и неожиданно застучал. Судно дрогнуло, виляя из стороны в сторону, пошло вперед. «Штурвал!» – вспомнил младший лейтенант. Он бросился к рубке. В разбитые иллюминаторы врывался ветер.
– Полный вперед! – крикнул Бегичев больше для себя, чем для Ладова.
Выстрелы остались позади.
Незадолго до рассвета Айгинто разбудили громкие пронзительные голоса. Выполз из землянки – огни в море. Наверное, господин управляющий вернулся и сигнал подает.
«Почему большая лодка ночью пришла? – думает чукча – Не было раньше такого…»
Трудно надевать хутулы. Ноги за короткие часы сна отдыхать не успевают. Опухли суставы, болит спина. Однако идти надо.
Темнота – плохое время. Вокруг острова камни, как моржовые клыки, торчат. Доброго человека беда поджидает, а злого удача выбирает. Господину управляющему везет. Лодку его, сколько ездит, ни один камень под водой не тронул.
Только высадился на берег Уэхара-сан, сразу от него шум пошел, похоже, птичий базар всколыхнулся.
– Старшинку ко мне! – кричит. – Приказ говорить буду! Пусть скорее людей поднимает…
Делать нечего, подойти надо. Управляющий сердиться станет. Только зачем ночью забойщиков будить… Какая нужда? Работы нет. Строить тоже нельзя: доски кончились.