Анатолий Полянский – Остров живого золота (страница 36)
Но жизнь, наверное, тем и прекрасна, что неповторима. То, что совершил, не переделаешь. Так оно и войдет в историю… Поэтому сейчас, прежде чем ты предпримешь решительный шаг, думай крепко.
Видишь, уже морализировать начал. И все-таки пусть тебе не покажется, что я теперь выработал новую манеру поведения. Терпеть не могу поучать. На людей лучше действуют сделанные тобою дела, чем слова.
Кончаю. Третий час ночи. Завтра пленум по свекле. Добычу увеличиваем, а убирать не успеваем.
Привет от моих.
Бегичев неторопливо шагал по лесной тропинке. Хотелось побыть одному. Потом на это, он знал, времени не будет. А что-то важное, казалось ему, он не решил, что-то недодумал. Но в голову лезли совершеннейшие пустяки… Мешала тишина, наступившая после нескольких дней затяжного дождя. Беззвучие воспринималось нереальным, таившим в себе угрозу.
Припомнился разговор с командиром полка. «Почему вы до сих пор в младших лейтенантах ходите? – спросил он с иронией. – Штрафник?»
Что ответить? Так случилось. Представили на очередное звание – получить не успел: ранили. После госпиталя попал в другую часть. А тут и войне конец…
Был конец. Да весь вышел. Снова война! И черт с ними, с чинами…
Маме вчера не написал. Хорош сынок! Сегодня, одиннадцатого августа, вся страна, и мама тоже, узнает: началось!.. Предотвратить войну благими пожеланиями и доброй волей никому еще не удавалось. Остановить ее можно только силой.
Так Бегичев думал сам, к той же мысли приучал солдат.
Земля, устланная хвоей, мокро пружинила под ногами. С веток при малейшем прикосновении рушилась дождевая капель. Последний мирный рассвет!
Перед тем как уйти на КП, младший лейтенант зашел в палатку к разведчикам. На часах половина пятого. Такая рань…
Негромкая команда «В ружье» сорвала бойцов с постелей. Сразу все вокруг ожило, сдержанно загудело.
– Шевелись, братва! – поторапливал солдат Ладов и так же, как ежедневно, напоминал: – Оружие и имущество проверю лично. Кто что забудет – пеняй на себя.
Выйдя на опушку, Бегичев остановился. Сопка отлого сбегала вниз. Выполосканная дождём трава чуть прилегла, окружив зеленым морем кудрявые островки папоротников. Вдоль дороги, отмечая ее изгибы, вымахали могучие, до метра в диаметре, желто-бурые лопухи. Высоченные медвежьи дудки покрылись серебристо-шелковым налетом, особенно заметным на фоне кустов шикши, усыпанной черными бусинами ягод. По склону, врезаясь в него неровной полосой, выстроился бамбук. Под его широкими листьями, казалось, плыли в воздухе яркие крупные цветы белокопытника, похожие на болотную лилию.
Бегичев смотрел на знакомое, много раз виденное поле и вроде бы не узнавал. Уходить не хотелось!
Он сорвал пригоршню сиреневато-сизых плодов жимолости, по вкусу напоминавших голубику, и спрыгнул в траншею. По привычке сразу же пригнувшись, направился к командному пункту.
КП полка располагался на склоне высоты, спускающейся к югу и обозначенной на картах отметкой 97,3. Блиндаж перекрывало несколько накатов. Строили основательно. В просторных отсеках размещались ячейки управления артиллеристов, авиаторов, танкистов. Через узкие смотровые щели местность видна как на ладони. Правее КП по склону высоты петляла дорога. Она спускалась все ниже и ниже, пока не растворялась в тумане, клубившемся над двумя параллельными просеками, проложенными строго с востока на запад. Между ними как раз и проходила та незримая черта, что отделяет одну страну от другой и зовется государственной границей. От реки, протекавшей уже по японской территории, наплывал туман: берега неглубокой, мелководной Коттонкай-Гавы представляли сплошные болота…
Внешне на КП все было как обычно. Часовые стояли на своих местах. Замерли наблюдатели у смотровых приборов. Прибегали и убегали посыльные. Тренькали полевые телефоны, установленные в нишах. Но в самой атмосфере – это Бегичев сразу уловил – чувствовалось сдержанное возбуждение. Люди старались держаться естественно, но их выдавала нарочитая деловитость, излишняя суетливость, подчеркнутая готовность, выслушав приказ, бежать исполнять… Скажет кто-нибудь громкое слово и тут же поспешно умолкает, виновато поглядывая на окружающих. Зашуршит разворачиваемая карта – все оборачиваются на звук. Когда начальник связи, проверяя линию, начал монотонно вызывать «Волгу», командир полка раздраженно бросил:
– Кончай! Сколько можно!
Никто не знал времени «Ч» – начала атаки. Но накануне офицеров собрал начальник штаба и отдал предварительные боевые распоряжения.
Не знал точного часа и командир полка. Сдвинув каску на затылок, он размашисто вышагивал по блиндажу. В сумерках лоб его казался непомерным: он начинался от бровей и уходил круто вверх, к большим залысинам. Все в нем было крупно: нос, губы, подбородок, даже морщины…
В блиндаж спустился комдив. Было странно, что у такого громоздкого человека бесшумная походка. Чтобы не зацепиться за низкий бревенчатый потолок, он втянул голову в плечи и от этого стал еще более сутулым, чем был на самом деле.
– Отменно устроились, – остановив рапорт, заметил комдив. – Видел: исходное положение заняли. Людей горячей пищей накормили?
– Непременно! – ответил командир полка. Полковник подошел к стереотрубе. Обернувшись, отыскал глазами Бегичева.
– Ну, что там у них, тихо? Как полагаешь, разведчик, догадывается противник о наших намерениях?
– Думаю, нет. Точно не знают.
– Откуда такая уверенность?
– Мы ведем постоянное наблюдение. Если бы что – заметили. Кроме солдат пограничной жандармерии, охраняющих предполье, никто в поле зрения не попадал. Следовательно, режим тот же.
– А за нос они нас не водят?
– Скорее мы их…
Комдив склонился к стереотрубе. Через минуту, оторвавшись от окуляров, взглянул на часы. Это все сразу заметили. В блиндаже наступила мертвая тишина. Стало слышно, как попискивает морзянка в наушниках радиста.
– Что ж, начнем, пожалуй, – сказал комдив.
Много раз пытался представить Бегичев минуту, которая отделит мир от войны. Мгновение это рисовалось ему торжественным: вот он, час возмездия, которого ждали полвека. Однако все произошло весьма прозаично. Взлетели ракеты. Взревели танки. Прогремели разрозненные выстрелы. И кто-то будничным голосом заметил:
– Границу перешли…
На КП все замерло: люди прислушивались к звукам, доносившимся извне. Эхом долетали редкие разрывы гранат, короткие, напоминающие треск сухого валежника под ногами автоматные очереди. Постепенно слабел, затихая вдали, гул танков. Напряжение в блиндаже постепенно спадало. На лицах появились улыбки. Голоса зазвучали громче. Кто-то уже шутил.
Каждое сообщение, поступающее по рации с переднего края, вызывало одобрительные возгласы:
– Хорошо идут!
– Молодцы!
– Драпают самураи!..
Лаконичные доклады командира передового отряда были полны оптимизма. «Продвигаюсь вдоль дороги, – радировал он. – Противник отходит. Сопротивление оказывает слабое. С ходу сбиваем группы боевого охранения».
Комдив, не разделяя общего веселья, сидел за столом, опершись подбородком на кулак, и, казалось, ни на что не обращал внимания.
Сам не понимая почему, Бегичев почувствовал тревогу. На фронте, конечно, случается всякое. Но… нельзя считать противника глупее себя.
Неожиданно повернувшись, комдив негромко спросил:
– Тебе тоже не все нравится, разведчик?
Бегичев не удивился вопросу, ответил:
– Не все.
– А почему? Идем по плану. Прошло два часа – и никаких задержек…
Комдив говорил будто бы сам с собой и все же услышал в коротком ответе младшего лейтенанта мысль, не дающую покоя: врага лучше переоценить, чем недооценить.
Вдали раскатился трескучий лай крупнокалиберных пулеметов. К ним присоединились орудийные выстрелы, затем – характерные хлопки рвущихся мин. Некоторое время разрывы слышались одиночно, вскоре зачастили и, наконец, превратились в сплошной гул. Полковник и младший лейтенант переглянулись. Случилось то, что предвидел комдив и интуитивно ожидал разведчик.
– Что происходит? Почему не докладывают? – нетерпеливо спросил командир полка у начальника связи.
– Сейчас! – отозвался связист, что-то лихорадочно записывая. – Вот, – протянул он блокнот, – передовой отряд остановлен сильным огнем противника с правого берега Коттонкай-Гавы. Несет потери. Танки продвинуться не могут…
– Так я и знал. Проклятая Хонда! – зло сказал командир полка и торопливо шагнул в соседний отсек.
– Слышал, – отозвался комдив. – Что намерены предпринять?
– Надо разворачивать полк.
– Думаете атаковать опорный пункт с фронта?
– Иного выхода не вижу. Справа и слева непроходимые болота. Настолько непроходимые, что противник даже заслонов здесь не поставил. Понимают, дьяволы, что мы лишены возможности маневра.
– Что ж, действуйте. Надо разгрызть этот орешек. И поскорее! Кстати, – остановил полковник устремившегося к рации командира полка, – проверьте все же болота вокруг Хонды. Так ли они непроходимы?
Отдав необходимые распоряжения, командир полка подозвал Бегичева.
– Слышал, что предложил комдив? Отправляйся-ка, начальник разведки, вперед. Погляди своим глазом и доложи поточнее. А заодно прикинь, нельзя ли гатить эти чертовы топи!
Земля, перепаханная снарядами, дымилась. От буйства зелени, несколько часов назад поразившего Бегичева, не осталось и следа. Перед ним лежало развороченное поле, черневшее свежими ранами воронок, замызганное ржавой болотной жижей. Посеченный пулями белокопытник. Кровавые брызги раздавленных ягод шиповника. Трава, словно по ней прошелся тяжелый дорожный каток, полегла. Вывороченные кусты шикши, задрав корни к небу, взывали о помощи.