Анатолий Полянский – Чужие ордена (страница 33)

В Москве председатель партийной комиссии, прочитав справку о том, что Анна опасна для себя и окружающих, с усмешкой сказал: «Они что там у вас в СКВО сами с ума посходили?» В партии Антона, естественно, восстановили, а всякий случай объявив строгий выговор – иначе ростовская редакционная парторганизация выглядела бы совсем смешной…

После похорон Евгении и отъезда Ирины Антон остался один. Честно признаться, жутковато ему было жить в одиночестве в большой трехкомнатной квартире, которую они с Женей получили по ходатайству Союза писателей и военкомата. Он бродил по ней, как неприкаянный. Работать не мог, хотя и пытался себя заставить. Ничего не получилось. Ни одна мало-мальская ценная мысль ни шла в голову – была там сплошная пустота. А на душе – камень. Так и казалось, что вот-вот в комнату впорхнет легкая Женечка и весело скажет: «А куда мы сегодня вечером идем?» или «Кушать подано, мой повелитель»… Хотелось одного – лечь и заснуть навсегда. Пора, думалось, ведь тебе уже не семнадцать лет, когда начинал солдатом, а семьдесят два. Шесть войн повидал на своем веку. В Великую Отечественную был сапером, разминировал немецкие минные поля. Потом уже в качестве корреспондента и писателя ездил во Вьетнам, когда там шли бои с американцами. Что еще? Приднестровье, где из танка наблюдал за боями в Бендерах. Ну, конечно же Афганистан, дважды – Чечня. В Европе, да, пожалуй, и в Азии нет стран, в которых хоть разочек Антону не довелось побывать. Сюда можно добавить Египет в Африке и Аргентину в Южной Америке. Многоватенько…

Женька, конечно, переживала за него, умоляла беречь себя. И он обещал, хотя порой и забывал об этом. Ради редкого снимка (а он тогда увлекался еще и фотографией), лез в самое пекло боя; ходил со спецподразделениями в их тайные вылазки, где смерть могла поджидать на каждом шагу. Но где бы Антон ни был, Женя была рядом, поддерживала и вдохновляла. А теперь что? У него даже порой мелькала мысль: а не последовать ли за любимым человеком?

Месяца через три, пересилив себя, он все-таки взялся за перо. Но то, что получалось, было серым, бесцветным – словом, галиматья какая-то. И Антон беспощадно рвал написанные листы один за другим. Не было ни прежней легкости стиля, ни оригинальных мыслей, ни свободных и непредсказуемых поворотов сюжета, которыми всегда отличалась его проза…

Шли дни, однотонные, мрачные и тягучие. Один походил на другой, как капли воды. Перегудов все делал машинально, как привык за многие годы. Вставал рано – часиков в семь, делал зарядку, принимал душ, завтракал кусочком творога с крепчайшим кофе и садился к столу. Часами глядел бездумно в окно, положив перед собой чистый лист бумаги, который раньше всегда звал его вперед – к созданию новых образов, к оригинальным литературным находкам, за которые Женечка хвалила мужа. А теперь… Не то, что повесть или роман, не получалась даже простая информационная заметка. Каждая строка давалась с трудом, но даже ее в редакции правили, хотя об этом ничего Антону не говорили, понимая состояние человека, перенесшего такой стресс.

Приходили друзья, куда-то приглашали: на презентацию новой книги одного из коллег, сделать для издательства что-нибудь вроде буклета, познакомиться, наконец, с очаровательной женщиной – актрисой или поэтессой. Но Перегудову не хотелось ни выходить из дома, ни выполнять задания редакций и издательств, хорошо его знавших.

Но вот однажды…

Глава 4

Очередное воскресенье началось с традиционного ничегонеделания. Провалявшись все утро в постели, Антон наконец раскачался и встал. Делать зарядку не хотелось. Пришлось буквально заставить себя размять мышцы несколькими упражнениями. Не успел сварить кофе, как раздался звонок в дверь. «Кого это принесло в такую рань, да еще в выходной день?» – подумал Перегудов.

Едва он открыл замок, как в квартиру ворвался взбалмошный Мишка Шайкин по прозвищу «Анекдот». Получил он его не зря. Для Мишки не было ничего важнее, как рыться в разных книгах и отыскивать смешные пословицы и поговорки, забавные истории и афоризмы. Он обожал сыпать ими направо и налево, с толком и без толку. На любой случай у Шайкина всегда была готова какая-нибудь история. А где-то добытая потрепанная книжонка под названием «Закон бутерброда» всегда торчала у Мишки из кармана. В ней были собраны афоризмы на все случаи жизни.

Доставая ее, Шайкин всегда говорил:

– Это не просто игра ума, а целая наука, основанная на «Законе Мерфи», который гласит: «Если какая-нибудь неприятность теоретически может произойти – она случится непременно».

И добавлял не без гордости, что лучшим подтверждением этой мудрой мысли служит испытанное каждым из нас на практике: если бутерброд падает наземь, то обязательно маслом вниз.

Но больше всего обожал Шайкин аксиому Коула: «Общая сумма разума на планете – величина постоянная, а население растет». При этом он подозрительно посматривал на собеседника.

– Значит, так, – сказал Мишка, сбрасывая с плеч плащ, – сидишь, скорбишь, молчишь и делать ничего не хочешь? А то, что происходит в мире, тебя не интересует. Все правильно. Правило Фалькланда так и гласит: «Когда нет потребности принимать решение, нужно не принимать его».

– Пошел бы ты!.. – раздраженно буркнул Антон, не очень обрадованный появлением «Анекдота». В теперешнем его положение Мишкино зубоскальство было вовсе ни к чему. Лучше бы уж пришел кто-нибудь посерьезней, с кем и потолковать можно по-свойски, и душу излить…

– Зря ты так, – ухмыльнулся Шайкин, ничуть не смущенный негостеприимным приемом. – Я тебе, брат, такую сногсшибательную новость принес… Она тебя, конечно, огорчит, но при этом заставит забыть о всех своих невзгодах.

– И что ж это за весть такая? – не без иронии спросил Перегудов, зная, что «Анекдот» может всякую ерунду преподнести как очень значительную вещь. Недаром же он нередко цитировал еще один афоризм: «Из всяких неприятностей произойдет именно та, ущерб от которой больше. Даже если неприятность не может случиться, она иногда бывает».

Однако на сей, раз Антон ошибся, и довольно сильно. Новость и впрямь оказалось такой сногсшибательной, что… Всего ожидал Перегудов от нашего поганого времени, но только не этого.

Мишка, конечно, догадался о ходе подленьких мыслей хозяина (Антон часто над ним подтрунивал по поводу его афоризмов и анекдотов, высмеивал их). Поэтому ухмылка Шайкина стала еще шире, а тон, которым он заговорил, более язвительным.

– На, Фома Неверующий, – сказал «Анекдот» с легким смешком, протягивая Антону свежей номер бульварной газетенки «Новости» (Перегудов ее редко покупал). – Прочти подвал на второй полосе.

– А что там такое? – спросил Антон.

– Сам поймешь. – И Шайкин многозначительно закатил глаза.

Антон развернул газету и увидел набранный крупными буквами заголовок «Чужие ордена». Подпись под статьей стояла знакомая – Л. Хунштин.

Перегудов знал этого прохиндея, готового пролезть в любую вонючую дырку, и даже лично встречался с ним, да еще при весьма неприятных обстоятельствах. Когда в начале девяностых Союз писателей СССР, как и другие советские общественные организации, стал распадаться, Антон с друзьями решили создать творческую группу единомышленников, куда, по их замыслу, должны были войти все правдивые и талантливые литераторы Москвы. На первое же закрытое заседание группы, где решался вопрос, как жить дальше, зачем-то приперся с группкой своих лизоблюдов Хунштин. Незваных гостей вежливо поначалу попросили покинуть заседание: вопросы, мол, на нем обсуждаются сугубо внутренние, не подлежащие пока оглашению. Вот решим, как нам быть, создадим свою программу, – тогда, пожалуйста, приходите, будем рады. Но журналистская шатия-братия уходить не захотела. Дело происходило, между прочим, в Доме литераторов, куда вход посторонним был, по логике, запрещен. Ну, Хунштина со товарищи и поперли оттуда по добру по здорову. Дошло даже до рукоприкладства (не сильно, конечно, но помахать кулаками пришлось). А Антон с Хунштиным столкнулся вплотную, лицом к лицу. Тот что-то визжал, и Перегудов, не удержавшись, съездил ему по физиономии. С тех пор они были врагами, хотя больше лично не сталкивались.

Изредка Антон просматривал крамольные статейки тогдашнего «оппонента», чаще похожие на пасквили. Они публиковались в разных бульварных газетенках, которых в конце прошло века развелось немало. А как же: свобода слова! Вали на страницы печати всякую подслушанную хреновину, не утруждая себя подтверждать опубликованное реальными фактами…

Первое, что бросилось в глаза Перегудову в новой статье Л. Хунштина – это знакомое имя Ивана Викторовича Панарина. То был не просто антонов закадычный друг – фронтовик, как и он, и наставник, давший Перегудову путевку в Союз писателей: одна из трех рекомендаций, нужных на приемной комиссии и секретариате для положительного решения вопроса, была написана именно Ваней. Он тогда еще сказал: «Пора… Тебе, Антоша, давно нужно быть в Союзе. Ведь у тебя вышло больше книг, чем у меня». Перегудов ему еще возразил: «Да, но у тебя они куда повесомее будут».

Панарин написал несколько замечательных романов о войне, где тонко обрисовал психологию человека с ружьем, вынужденного убивать себе подобных, защищая свою землю. Пока в Секции прозы существовала партийная организация, Панарин бессменно возглавлял ее, а Антон ходил у него в заместителях…