Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 70)

Подошло время защиты диссертации. Как было принято в моем веке, заказал чертежнику Академии пять больших плакатов на которых были начерчены основные положения работы, выкладки и формулы, что обошлось в 25 рублей, правда, потом пришлось поправить ошибки в формулах, что допустил незнакомый с предметом чертежник. Как мне когда-то говорил мой научный руководитель, защита — это спектакль, и декорации этого спектакля должны быть правильными. Кроме того, плакаты — это как бы развернутый план доклада и, одновременно, шпаргалка по нему. Троицкий посмотрел плакаты, одобрил и сказал, что это — значительно лучше, чем писать формулы мелом на доске, что было принято в это время, так что я становлюсь основоположником новой научной моды. Он подумал, что я сделал плакаты для того, чтобы минимизировать письмо левой рукой, хотя за два с половиной месяца я как-то привык не только пользоваться ложкой и ножом, но и писать левой рукой, то есть, стал амбидекстром[187].

В день защиты я нацепил свой сюртук без рукава, мне его почистили и отгладили, прикрепил колодочку ордена Святого Владимира с мечами, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен: вид боевой, как у красного командира "раненого на колчаковских фронтах"[188]. Подмигнул себе в зеркале и отправился "на заклание". Зал был почти полон, вход свободный. В первых двух рядах сидят члены Совета (похоже, состав его обновился наполовину, ай да Пашутин, разогнал динозавров), за ними все остальные. Я сел сбоку, недалеко от сцены.

Начальник Академии представил соискателя, сказал, что в Академии идут испытания двух изобретенных мной препаратов и одного устройства для лечения переломов костей с очень обнадеживающими результатами. Но из-за травмы, полученной при испытании другого изобретения, я попал на лечение с переломом ключицы, и вместо того, чтобы бесцельно лежать, обобщил свои давние мысли об организации клинических испытаний и проверки достоверности полученных результатов с помощью методов медицинской статистики, что и является целью диссертации. После этого я, с помощью ассистента кафедры и курсантов-слушателей, развесил плакаты (все равно перепутали, несмотря на нарисованные цифры) и приступил к докладу. Пользуясь тем, что члены Совета принялись рассматривать плакаты, я вещал и скакал как клоун на фоне своих "декораций" (своего рода тактический прием, позволяющий избежать вопросов по существу, так как в это время доклад они не слушают, а переспрашивать потом большинство постесняется — мол, создастся впечатление, что старый дурак ничего не понял). Так прошла половина доклада в полной тишине зала, и я был уверен, что на девяносто процентов члены Совета ничего не поняли. Оживление было только там, где сидели питерские математики — вот оттуда может и прилететь… Уложившись в регламент, я закончил доклад и зачитал выводы. Теперь очередь за оппонентами.

Первым выступил Чебышов. Голос у него был негромкий и в зале стояла тишина, даже математики перестали возиться и слушали мэтра. В целом он похвалил работу за современный и как он сказал революционный взгляд (ой, как бы дед мне свинью не подложил, не любят в царствование Миротворца это слово) на математические проблемы. То есть, подчеркнул он, новизна подхода автора несомненна, глубина проработки тоже, учитывая то, что многие аспекты изложены впервые. Есть некоторая сумбурность изложения в тексте монографии, но при окончательной редакции ее можно будет избежать. Подчеркнул, что моя монография должна стать настольной книгой всякого исследователя, особенно в области медицины, биологии и физиологии, традиционно не считающиеся точными науками, но труд автора позволяет отныне считать их таковыми. Автор же, безусловно, заслуживает докторской степени.

Бугаев в целом повторил хорошие слова Чебышова, но, затем постарался меня поддеть, тем, что Пирсон, оказывается, частично уже опубликовал подходы к применению критерия согласия и спросил, насколько мне известны эти работы. Что же, до введения критерия еще девять лет, должен же был он ранее что-то написать. Придется выпутываться при помощи критерия согласия Колмогорова.

— Глубокоуважаемый Николай Васильевич, критерий Пирсона работает при теоретическом допущении о характере распределении выборки, но, в таком случае, могу предложить его видоизменить так, что тип распределения в выборке не будет влиять на результат, — я начал писать на доске колмогоровские формулы для простого случая, но, как на грех, запутался и не мог довести объяснения до логического итога.

Все молча глазели на мои потуги, затем Бугаев вновь заговорил:

— Александр Павлович, ваш экспромт заслуживает уважения, но, все же впопыхах вы ничего не решите. Математика требует вдумчивого подхода, иногда ученый рассуждает о проблеме годами, прежде чем придет к правильным выводам. Дальше последовали другие замечания и я почувствовал, что "поплыл". Где-то я выкрутился, опираясь на послезнание, а где-то, как выяснилось, не знал элементарного. С ряда, где устроились питерские математики, иногда раздавались плохо сдерживаемые фырканья. Наконец, Бугаев закончил измываться надо мной и вердикт его гласил, что автор проделал большую работу и заслуживает степени магистра математики.

Потом были вопросы из зала, в основном, старались математики: повторилась история как с Бугаевым. Они быстро нащупали мою слабину: элементарные вопросы университетского курса, но здешнего университетского курса и работы математиков, чьих фамилий я даже не знал. Не стану же я им объяснять, что свой курс математики 20 века я уже изрядно подзабыл и, вообще, больше работал как математик-программист (ага, ты им про ЭВМ еще расскажи…). Пашутин тоже понял, что питерские возят меня "фейсом по тейблу" для того, чтобы потешить собственное корпоративное самолюбие и пару раз пытался остановить "избиение младенцев", говоря, что вопросы следует задавать ближе к теме диссертации, но тщетно — толпа жаждала крови соискателя.

Наконец перешли к голосованию. Сначала голосовали за предложенную первым оппонентом докторскую степень: как я и ожидал, забаллотировали, всего три белых шара; потом за магистерскую — и здесь ученый Совет сжалился — большинством голосов мне присвоили степень магистра математики.

Я поблагодарил оппонентов, председателя и членов Ученого Совета за оказанную честь, еще говорил что-то уместное случаю и кланялся, принимая поздравления. Спектакль закончился, я стал магистром, что в Российской империи давала право на чин IX класса, то есть титулярного советника, а его я уже "проехал". Так что кроме права носить серебряный академический значок с узорчатым ромбиком и синим крестом под двуглавым орлом, ничего я не заработал (у выпускника Университета ромбик был белый, эмалевый, а у доктора наук — такой же, как у магистра, но золотой). Возможно, моё сочинение, изданное минимальным тиражом, будет пылиться в университетских библиотеках и кто-то его пролистает, и слава богу, если так.

Профессор Троицкий тоже поздравил, сказал, что он проголосовал за докторскую степень, но члены Совета, конечно, не потерпят в среде докторов 23-летнего коллегу, ему, мол и в магистры рановато. Но, если я захочу, то место приват-доцента на своей кафедре он мне обещает и докторскую через 4–5 лет защитить элементарно, внедрив в практику Академии мои методы. Можно даже отдельный курс ввести, что обычно дают читать экстраординарным профессорам[189], тогда доктора мне присудят безоговорочно. Из других Университетов записываться на мой курс будут, так что научные перспективы у меня открываются самые широкие. Я конечно, еще раз поблагодарил доброго профессора и сказал, что подумаю над его предложением.

Потом я вернулся в палату и мы с Олегом приняли коньячку за новоявленного магистра. Олег спросил, что это я такой "кислый", на что я ответил, что бутылочку заначил, чтобы выпить за докторскую степень.

— Да брось, ты, Александр, все у тебя или уже есть — вон в 23 года надворный советник, магистр, кавалер двух орденов, — стал утешать меня мой сосед, — и доктором еще станешь, и профессором — какие твои годы!? Давно хотел спросить, а за что ты, гражданский, Владимиром с мечами награжден?

Я как-то отшутился, но Олег обиделся:

— Не хочешь говорить, так и не надо, секреты у тебя: царь с ним говорит, профессора на консультацию ходят… понимаю.

Вот как накликал: на следующий день заходит профессор-ортопед и говорит:

— Коллега, хочу посоветоваться с вами. У нашего больного, которому первому поставили аппарат и первому разрешили пользоваться костылями, появились признаки периостита[190] в месте вхождения в кость спиц: жалуется на болезненность при пальпации[191], кожа вокруг покраснела, появился жар.

Мы пошли смотреть на мастерового, который пострадал при взрыве парового котла. У него была высокая температура, он постоянно облизывал сухим языком запекшиеся губы и просил пить. В месте ввода спиц кожа была красной и опухшей, при надавливании в этом месте больной ощущал резкую боль. Ожог практически зажил рана была ушита, а по дренажу ничего не отделялось. Мы решили удалить спицы. Там, где спица входила в кость, хром, видимо при трении о костную ткань при наступании на ногу, осыпался и на стали появилась ржавчина. Скорее всего, это и было причиной периостита. Я предложил назначить мой сульфаниламид внутрь, так как печень и почки у этого сравнительно молодого мужчины были в порядке и понаблюдать за эффектом, а в качестве противовоспалительного и обезболивающего дать ацетилсалицилку (все равно ничего лучшего не было). Принесли и то и другое. Я растворил четверть грамма СЦ в теплой водой и, на глазах больного, отлил себе четверть стакана и выпил. Естественно, ничего со мной не случилось. Назначил СЦ по четверти грамма трижды в сутки, потом можно увеличить разовую дозу до полуграмма. После этого остаток выпил больной, ацетилсалицилку в порошке я назначил по полграмма после еды. В принципе, дозы препаратов небольшие, посмотрим переносимость. Доктора слегка удивились назначению в граммах, на французский манер, но я им запудрил мозги тем, что, мол, мы химики, считаем по метрической системе, а аптекарь вам все в золотники переведет. Тут мне вспомнилось, что ПАСК и АСЦК лучше назначать после еды, все же это кислоты, о чем надо предупредить терапевтов. В госпитале сестра обычно обходила палаты с подносиком лекарств за полчаса до приема пищи, раздавая всем "то, что доктор прописал". Каждый больной запивал свои порошки водой из своего стакана на глазах сестры, что исключало саботаж пациентов, часто наблюдающийся в наше время (мол, отравят еще эти докторишки, выброшу их таблетки в унитаз!).