Анатолий Подшивалов – Господин Изобретатель. Книги 1-7 (страница 28)

Пока поезда не было, на перрон не пускали и пассажиры коротали свое время в ресторане (для публики 1 и 2 классов) и у буфетов — для тех, кто попроще.

— Чего изволите, ваше высокоблагородие? — подскочил официант с набриолиненными усиками и пробором посредине головы, впрочем, в чистой белоснежной рубахе и жилете.

Заказал кофе со сливками, пообедав на дорогу у деда, но официант не унимался.

— Барин, рекомендую подкрепиться, не унимался официант. — Вы ведь в столицу, а ресторан только в Твери будет, да и наш не в пример будет лучше.

— Ну, принеси мне тогда водки рюмку, заливную севрюгу и икорки черной, — уговорил-таки, черт красноречивый.

— Сию минуту, вашсиясь, — заторопился халдей.

Вот как, сразу повысил меня из высокоблагородий (штаб-офицеров и надворных и статских советников) до графа.

Как потом выяснилось, благодаря "халдею", если бы не он, я бы мог голодать до Твери, куда поезд тащился полдня, так как кормили в это время исключительно на больших станциях, а вагонов-ресторанов еще не существовало. Хотя как вы поймете дальше из повествования, мне это вовсе не грозило.

Мой вагон, как и положено, синего цвета,[56] второй с конца, А после паровоза шли два почтовых вагона и шесть зеленых. Обратил внимание что под вагоном не две, а три колесных тележки, наверно из-за веса вагонов, может, катастрофа в Борках сделала свое дело?[57]

В вагоне мое удивление продолжилось. Конечно, красное дерево, начищенная бронза и все такое, но купе без дверей два коротких дивана напротив друг друга, с другой стороны прохода — такое же открытое отделение. В вагоне 4 отделения, первое закрыто занавеской (как выяснилось, предназначалось оно для дам, путешествующих без сопровождающих, ну прямо как сейчас в СВ, где допустимо только однополое размещение незнакомых лиц, а я то думал, что вопросами нравственности озаботились лишь в XX веке). Хотя были и вагоны с "семейными" закрытыми отделениями и даже такие купе с перегородкой, в которой была дверь, объединяющая два купе первого класса в одно. Так что возможностей для спланированного адюльтера в это время было хоть отбавляй, а вот для романтичного дорожного знакомства — нет. Впрочем, пройдет еще десяток-полтора лет и вагоны станут более привычными, появятся вагоны-рестораны и возможностей для приятной дороги с очаровательной незнакомкой станет гораздо больше. А сейчас моим соседом стал одышливый толстяк, по виду — чиновник в генеральских чинах, так как за ним в вагон внесли генеральскую шинель на красной подкладке, без погон, но с какими-то петлицами, и фуражку с кокардой. Сам толстяк был в темном сюртуке с серебряным шитьем по вороту и обшлагам, и золотым ромбиком с двуглавым орлом наверху, и синим эмалевым крестиком по центру.[58] Я поприветствовал "его превосходительство" и помог распихать в сетчатые полки, расположенные сверху диванов, многочисленные кулечки, баул и саквояж. Да, пропала моя надежда на романтическое путешествие в компании очаровательной баронессы или графини, о чем обожают писать авторы романов в XXI веке, а ведь, толстяк, стопроцентно, храпеть будет как паровоз. Тут паровоз дал гудок и через некоторое время поезд довольно плавно тронулся.

Смотрел в окно и думал, так и хочется пропеть за группой "Любэ": "… я думал о многом, я думал о разном, смоля папироской во мгле". Но, никаких серьёзных мыслей в голову не приходило, а тут еще толстяк предложил как нечто само собой разумеющееся в дороге:

— Молодой человек, — обратился ко мне штатский генерал, — а не дерябнуть ли нам по стопочке французского коньячку, — мне тут коллеги собрали кой-чего в дорогу!

— Не откажусь, ваше превосходительство, — Александр Павлович, юрист, еду в столицу по личным делам, представился я. — Вас простите покорно, как величать.

— Давайте без чинов, Александр Павлович, — Модест Сергеевич, профессор кафедры гистоморфологии[59] и анатомии Военно-медицинской академии, возвращаюсь домой, — в свою очередь, представился "статский генерал".

Он достал то, что у меня сразу вызвало ассоциации со словом "поставец" и то, что я первоначально принял за баул: своего рода походный буфет, где нашлась серебряная фляжечка с серебряными же стопочками и всяческие закуски и закусочки в серебряных же судках. Там же были приборы на двоих и накрахмаленные салфетки.

Удобно расположив все это великолепие на скатерке, покрыв ею плоскую крышку баула (столика в купе было не предусмотрено), мы выпили за знакомство, потом за дорогу, потом еще за что-то под неодобрительные взгляды аристократических соседей из купе напротив. Но коньячок был хорош, закусочки тоже, хотя как-то не принято коньяк ничем закусывать, так что маринованные и соленые грибки подошли бы более под водочку вместе с расстегайчиками[60] с разнообразной начинкой. Может в этом и таилась неприязнь чопорных аристократов, сидящих напротив, к нашей пирушке. А чем еще прикажете в дороге заниматься? "Превосходительство", разомлев, было и соседям напротив предложил присоединиться к нам, на что они надменно отказались с таким видом, будто профессор предложил им отведать жареную лягушку. Хотя может, аристократы, они более лягушек уважают, а у нас так даже простых устриц не было…

Одним словом, толстяк оказался простым и радушным и я уже поблагодарил судьбу, что не еду с каким-нибудь напыщенным "фон бароном".

— Любезнейший Александр Павлович, вот вы — юрист, судя по всему, преуспевающий, раз в 1 классе путешествуете, — слегка заплетающимся языком вещал "его превосходительство", — а известно ли вам, сколько расплодилось шарлатанов, лечащих электричеством? И многих ли из них осудили?

— Модест Сергеевич, я уже года два как оставил практику, — ответил я, — но, смею предположить, что ни одного.

— Верно, расплодилось шарлатанов, месмеризм всякий, гипнотизм, — с неожиданной злостью в голосе произнес только что еще пьяненький и добродушный "превосходительство", — несчастные больные им верят, а потом к нам пожалте, в анатомический театр. И все при полном попустительстве властей. — А вы чем, Александр, Павлович, хлеб свой насущный зарабатываете, — тоном допрашивающего жандарма произнес толстяк, — или богатые родители обеспечивают, раз по специальности не работаете?

— Нет у меня богатых родителей, — пытался защищаться я от наскока внезапно впавшего в гневливость профессора. — Я зарабатываю наукой.

Да он алкоголик, у них часто бывают такие немотивированные переходы от благодушия к ненависти. Только мне вагонного скандала не хватает! Вон и соседи с интересом уставились на нас — развлечение им привалило нежданно-негаданно.

— Уроки, что ли даете, молодой человек? Знатно, выходит, зарабатываете, — продолжал давить на меня толстяк и подозрительно посмотрел на мои тонкие перчатки. — А, может, вы карточный шулер, милостивый государь?

— Что вы, Модест Сергеевич, — я попытался успокоить разошедшегося анатома. — Я — изобретатедь, химик, работаю с анилиновыми красителями…

— Ах, я старый осел! — вскричал профессор на весь вагон, отчего аристократы вздрогнули, — да ведь это — термические или химические ожоги, хотя, скорее, первое. Да и перчатки эти… Не вы ли, сударь, пациент доктора Вышеградского Леонтия Матвеевича, который в "Военно-медицинском журнале" только что опубликовал статью о лечении химика, получившего при взрыве и пожаре лаборатории ожоги четверти поверхности тела, преимущественно туловища и головы. У нас в академии целая дискуссия по этому поводу разгорелась, и ко мне приходили узнать о моем мнении. Говорили еще, что этот химик пытался вытащить из огня своего товарища, разбирая горящие обломки голыми руками! Но ведь вы же представились юристом!?

— Да, окончил юридический факультет университета, но всегда интересовался химией, — ответил я, с одной стороны радуясь, что буян успокоился, а с другой — сетуя на то, что сейчас начнутся расспросы, — и потом организовал лабораторию.

— И как продвигались ваши дела? — заинтересованно спросил профессор. — Все же юрист и вдруг — увлечение химией!

— Довольно успешно, профессор — не удержался я от похвальбы. — 3 привилегии и четыре международных патента (удалось получить подтверждение заявки на сульфаниламид в России, во Франции, Британии и САСШ). По одной привилегии продукт выпускается, одна — на испытании — вот еду к Дмитрию Ивановичу Менделееву, и одна еще планируется для промышленного размещения.

— И все — красители? — поинтересовался профессор.

— Нет, нам с коллегой, царствие ему небесное, это он погиб при взрыве, — сказал я, — удалось синтезировать препарат, обладающий доселе неизвестной мощной противомикробной активностью. Это должно перевернуть медицинскую науку и спасти миллионы жизней.

— Вы провели опыты, подтверждающие это? Может быть, вы выступите у нас в академии?

— Да, мы провели необходимые эксперименты на мышах и сами попробовали препарат, — тут я естественно, соврал, у нас и синтез еще не был закончен, но надо вызвать интерес научного сообщества, это ведь не секретный пока тротил, — но все документы, протоколы экспериментов и журнал сгорели при пожаре (вот и объяснение, так сказать, зуб даю что было, а поди — проверь).

— Лаборатории у меня теперь нет, попрошу Дмитрия Ивановича и его сотрудников о помощи в синтезе — повторим эксперименты и тогда можно и у вас доложить.