Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 48)

— Нет, нет, весьма прилично, весьма!.. — сказал он удовлетворенно и помолчал, смакуя полузабытое ощущение вот такого лениво-покойного сидения. — А я ведь к тебе по важному делу... Хочу дом отцу отремонтировать. Очень уж обветшал. Крыша, как решето, крыльцо сгнило...

— Да, избенка еле держится, — вздохнул Иван и сел напротив Василия Кириковича на деревянную лавку. — Только, по-моему, теперь уже поздновато ремонт-то делать...

— То есть как — поздновато? Допустим, крышу сменить...

— На крышу нужен тес. Или шифер. На худой конец — дранка. А где их взять? Кровлю достать не так-то просто. В Сарге тес, конечно, можно заказать, но все равно избу-то не перекроешь! Стропила менять надо, сгнили. Менять стропила тоже нельзя: связи гнилые. Новые связи ставить на эти стены — без толку: нижние венцы иструхли, весь дом на перекосе. Значит, подруб надо делать. А подруб немаленький, считай, до самых окон понадобится. Его тоже на землю не поставишь фундамент нужен...

— Ну, ты столько наговорил, что легче новую избу построить.

— Новую? Легче. У этой век прошел. Годов бы десять-пятнадцать назад еще можно было что-то сделать, а теперь — поздно!..

— Как же тогда быть? Вдруг она упадет?

— Упасть-то не упадет. А крыша провалиться может.

— Вот как! И ничего не придумать?

— Что придумаешь? Если матица крепкая, можно стропила столбиками укрепить, а под стрехи подпоры поставить. Только ведь и стрехи гнилые, и курицы гнилые...

— Мне, конечно, неудобно, но я честно скажу, что не разбираюсь в этих тонкостях... — и умолк: в избу вошла Катя.

Она сильно смутилась, когда увидела Василия Кириковича, тихо сказала:

— Здравствуйте! — и подала отцу пачку газет.

— Что долго? — хмуро спросил Иван.

— Муку продавали. Высшего сорта. Вот и пожадничала. Восемьдесят килограммов взяла.

— Ладно и сделала. Можно было больше купить. А везла зря.

— Не думай, Орлика не замучила. Половину дороги пешком шла.

— Оставить надо было. Взяла бы с собой пуда два, а остальное привезли бы на волоках.

— Там, в газетах, телеграмма есть, — и Катя ушла в другую половину избы.

Василий Кирикович проводил ее, гибкую и статную, долгим взглядом, и на душе его вдруг стало еще тревожней за сына: такая может сбить парня с толку, а тому ведь в голову не придет, что нет у нее никаких перспектив — с одной красотой карьеру не сделаешь!..

Иван отыскал в газетах телеграмму, прочитал адрес и молча протянул Василию Кириковичу.

— Что? Мне? — встрепенулся тот и дрожащими руками развернул бланк. «Срочно выезжайте Светланы несчастье = Галина». По лицу Василия Кириковича пошли красные пятна. — Вот тебе раз!.. — упавшим голосом произнес он. — Я тут о ремонте толкую, а надо спешно уезжать.

— Неприятная весть?

— Очень! У дочери несчастье!.. — Василий Кирикович вскочил. — Как же теперь быть? Отец заболел, и еще этот дом...

— Дом — что? Ежели до подпорок дело дойдет, я их поставлю. Под открытым небом старики жить не будут.

— Да, да... Спасибо! Я и денег тебе дам, — Василий Кирикович сделал порывистое движение рукой к внутреннему карману пиджака.

— Брось, какие деньги!

— Нет, нет, и не спорь!

— Да не возьму я денег! В работники не нанимаюсь.

— Понимаю. Но все-таки... Я их матери оставлю, она рассчитается. Но как же нам ехать?.. Я ведь на тебя, Иван Дмитриевич, надеялся. Багаж бы увезти до Сарги. Там-то машину пришлют!

— Проводим... Ребята счас свободные.

— А может, сам съездишь? Все-таки надежнее.

Иван вытащил кисет, стал закуривать.

— Надежда-то одинаковая... Могу и сам, — Иван пожал плечами.

...Как только Герман открыл в избу дверь, он сразу понял, что телеграмма отцом получена. На полу стояли раскрытые чемоданы, на столе и на лавках лежали свертки, одежда. Василий Кирикович хватал все это и торопливо рассовывал по чемоданам.

— Где ты шатался весь день? — обрушился он на сына. — Сейчас же собирайся! Утром уезжаем. У Светланы несчастье. Вон телеграмма...

Герман прошел к столу, взял в руки телеграмму, посмотрел дату отправки и небрежно положил обратно.

— Чепуха. Обыкновенный скандалец. Светланка опять закрутила роман с каким-нибудь элитным студентиком, а старичок узнал...

— Как ты смеешь?!

— Точно говорю. Не первый раз. Помнишь, из Ялты вылетели по такой телеграмме? Тогда даже «срочная» была!

— Прекрати!. У сестры горе, а ты зубоскалишь. Стыдно!

— Гм... Горе. Горе бывает разное... Ты, конечно, поезжай, восстанови мир, если он еще не восстановлен — телеграмма-то недельной давности! А то, пожалуй, и защита сорвется.

— И ты поедешь! Я уже с Маркеловым договорился, он увезет багаж.

— Ну, ну... Оперативно!.. Бабушка, дай чего-нибудь пожевать!

Акулина отняла от глаз передник, тенью вышла в кухню. Герман отодвинул на край стола свертки и вдруг увидел между ними блок сигарет «ТУ-134» и на нем — зеленый кулечек. Развернул — конфеты ‹«Кара-Кум».

«Не забыла, привезла!..» — с теплой нежностью подумал он о Кате.

— Ты какую рубашку в дорогу наденешь? — спросил отец.

— Никакую. Я же сказал — не поеду. Так что оставь пару белья да пару рубашек. Любых.

Василий Кирикович хлопнул крышкой чемодана.

— Послушай, — прошипел он, — неужели шашни с этой девкой тебе дороже... — и замолчал, увидев, как лицо Германа стало бледнеть.

— Ты выбирай слова. Тебе ясно сказано — я остаюсь.

— Но это безумно!

— Не кричи. Ты не в своем кабинете. И еще раз прошу: Катю не трогай.

Василий Кирикович смотрел на сына и не узнавал его. На лице Германа, в его взгляде была пугающая решимость. И что-то надломилось в душе отца.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Оставайся. Но я это тебе припомню!

— Давай без угроз...

Акулина, в кухне пережидавшая перепалку сына с внуком, стала подавать ужин. Боясь случайно встретить взгляд Василия Кириковича, она незряче смотрела перед собой и не замечала, что тарелка трепещет в руках и суп выплескивается на пол.

— Поешь-ко, дитятко, поешь, — прошептала она.

И столько боли и нежности, заботы и скорби было в ее голосе, что Герман невольно взглянул на старуху, и ему стало очень жаль ее, одинокую и несчастную.

— Завтра медичка приедет, — сказал он, чтобы хоть немного утешить бабку.

— Ну! Завтрия и приедет? Ой как хорошо-то!.. — обрадовалась она.

— Сегодня бы приехала, да работы много, а вторая — в отпуске.

— А которая приедет, не знаешь?

— Марина.

— Маринушка?! — Акулина кинулась к деду: — Слыш-ко, Киря! Завтрия Маринушка приедет. Она-то уж пособит!..