Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 39)

Все, что сказал Герман о той далекой девушке, было очень неприятно. Но ведь ни в чем не повинную девчонку никто не станет охаивать! А с другой стороны — не сегодня же Герман узнал, что она нехорошая, неверная? Почему же тогда ходил на танцы, на вечера? Постоянный серьезный парень связываться с такими не будет. А он еще и в любви объяснялся — «как все».

Но тут Катя возразила себе: разве не бывает в жизни так, что парень гуляет с девчонкой, думает, что любит ее, а потом встретит другую, совсем не похожую на ту, с которой гулял, и только тогда поймет, что настоящей любви не было. Такое вполне может быть. Ведь и сама она в десятом классе, еще осенью, начинала дружить с самым красивым в школе парнем из параллельного десятого «В» Володькой Сириковым, который очень нравился ей. Когда он предложил дружбу, она с тайной радостью приняла это предложение. А потом вдруг узнала: Володька хотел доказать своим друзьям, что ему доступна любая девчонка. Она, конечно, сразу порвала с ним, и если после этого ни с кем не дружила, то только потому, что ей никто по-настоящему не нравился. Володька же для нее вообще перестал существовать.

А почему у Германа не могло такое случиться? Конечно, очень странно, что в городе, где столько хорошеньких девчонок, ему, как он признался, все попадались «непостоянные, избалованные». Но может быть, он в самом деле невезучий? Ведь и такое бывает. И мало ли случается, что парень живет в городе и друзья у него городские, а женится он все-таки на простой деревенской девушке...

Катя не могла не признаться себе в том, что Герман ей нравится. Она почувствовала это при первой встрече, когда лицом к лицу столкнулась с ним в дверях своего дома. Но тогда он показался настолько недеревенским, настолько далеким, что и мысли не возникло, чтобы этот парень обратил на нее внимание. На деле все получилось иначе.

Еще в тот тихий и теплый вечер, когда они втроем плыли в лодке, она заметила, как подолгу останавливал на ней Герман свой взгляд. Он интересно и именно для нее, это она хорошо поняла, рассказывал о своей неудавшейся рыбалке, а потом до смешного растерялся, когда она сказала, что ума можно занять у Туйко. Даже теперь, вспомнив об этом, Катя улыбнулась. Вообще в тот вечер Герман был очень привлекателен и приятен, и она догадалась, что и ему тоже хорошо с нею.

Но особенно взволновала ее записка Германа, переданная Колькой. Она почувствовала: начинается что-то серьезное, большое, сладко тревожащее душу. И она отложила в тот вечер шитье и попросилась у Петьки на озеро, чтобы встретиться с Германом, увидеть его, услышать его голос. На берегу, когда Петька вернул ее домой, она видела, как расстроился Герман и какими грустными стали его глаза. И ей тоже сделалось грустно... А потом это долгое ожидание Петьки с тренировки. В трубе завывал ветер, и все в доме молчали, но все думали об одном и том же и боялись смотреть друг другу в глаза.

Никто ничего не спросил и не сказал, когда она взяла фонарик и вышла на улицу. Было уже темно. Шумело озеро. Ныло в груди, и страшные мысли приходили в голову. Она сбежала на берег и убедилась — лодки нет. И тогда поняла — на озере что-то случилось и случилось именно с Германом. О брате она почему-то не думала... И после того вечера Катя поняла, что Герман значит для нее больше, чем казалось ей прежде...

И конечно же не случайно в ильин день она надела свою любимую розовую кофточку и черную, шитую по заказу юбку. Это был не самый дорогой, но самый лучший ее наряд. В нем Катя всегда чувствовала себя как-то особенно легко и свободно: ведь всегда приятно сознавать, что ты мила и красива, что в тебе все хорошо — от прически до изящных, по ноге туфель, и красива не для себя — для людей. А на этот раз ей было просто необходимо выглядеть красивой, причем не для всех или кого-то неопределенного, а лишь для одного человека — Германа.

Да, она готовилась к этому дню, чувствовала, что он будет очень важным в ее жизни. В свои семнадцать с небольшим лет она по сути дела ни с кем по-настоящему не дружила и, конечно же, еще не знала любви. И она мечтала о большой чистой дружбе, о какой пишут в книгах, о дружбе, не знающей никаких преград и расстояний, непреходящей и верной, из которой вырастает большая любовь. В тайных девичьих надеждах и думах день этот мог стать началом такой дружбы. И все было очень хорошо. Когда вдвоем шли по Сохтинской дороге, она радовалась, что впереди еще будет вечер, целый вечер! А потом можно будет встретиться и завтра, и послезавтра... И вдруг этот разговор о девчонке...

Сейчас, перебрав в памяти все, что было связано с Германом, Катя почувствовала, что вчерашнее решение — не встречаться — было все-таки слишком поспешным. Ведь если бы он сказал, что ни с кем не дружил и что в городе у него нет никакой девчонки, она бы поверила, и неприятности не случилось бы. Другой парень на его месте так и поступил бы — соврал бы и все. А он обманывать не стал. Сама видела — неприятно ему было говорить, но он все же сказал правду. Тогда за что на него обижаться? За то, что гулял с девчонкой? Но ведь все парни гуляют. Кого-то уже любил? Да неправда это! Не было у него никакой любви. Когда любят, на других девчонок не заглядываются.

Эти доводы показались Кате настолько убедительными, что она пожалела, зачем так резко обошлась с Германом, зачем оттолкнула его от себя, ни в чем не разобравшись. Она опять стала вспоминать те короткие случайные встречи с Германом и все больше находила в нем хорошего. Другие парни, тот же Володька Сириков, только улыбнись им, уже распускают руки, а то и лезут целоваться и будто даже гордятся своим нахальством. А он и руку-то берет осторожно, ласково, будто боится обидеть, и смотрит в глаза открыто и честно; ни одной усмешки, ни одного пошлого намека. Да если бы не хотел по-серьезному дружить, разве бы так вел себя?

Вечером, когда Петька сказал, что и Германа пригласил в компанию за морошкой, Катя расстроилась: если не встречаться, то и за ягодами вместе ходить ни к чему. Теперь же она с облегчением подумала, что это будет весьма кстати. Если намерения Германа чисты и серьезны, все можно исправить!

Окончательно успокоившись, Катя повернулась на бок, лицом к Люське, бережно обняла сестренку и закрыла глаза: захотелось скорей уснуть, чтобы незаметно прошли эти долгие часы — ведь за морошкой они отправятся еще не скоро, пока Люська и Колька не выспятся досыта...

Вопреки ожиданиям Германа отец в это утро был в отличном расположении духа. Умываясь, фыркал и крякал от удовольствия, а перед завтраком прохаживался на избе и мурлыкал нечто напоминающее «Варшавянку». Зато Герман насторожился: такая смена настроения у отца означала, что он принял какое-то важное решение. А решение могло быть одно — уехать.

Когда Герман сказал, что собирается с маркеловскими ребятами за морошкой, Василий Кирикович воскликнул:

— Вот и великоленно! Я тоже с вами. Чудесная ягода — морошка.

— Пардон! Ты останешься дома.

— Позволь!..

— Нечего позволять. Или хочешь испортить компанию?.. Ты бы лучше ремонтом дома занялся. Обещал же!..

— Дом — даром, — махнул рукой старик и робко глянул на сына. — А вот сетки бы надо поставить. Глядишь, сколь-нибудь рыбешки попало бы...

— Вот видишь, и тебе дело нашлось! — и Герман поспешил выскользнуть из дому.

— Но я никогда не ставил сетей!

— А ежели вместе? Ты только греби, дак я спущу.

— Сиди-ко — спустишь! — возразила Акулина. — Падешь еще с лодки-то... Я буде попробую.

— Нет, сетки — не то! — вздохнул Василий Кирикович. — Неинтересно. — Лучше уж с удочкой посидеть, — и он внимательно посмотрел на свою ладонь. Будто хотел убедиться, что рука действительно зажила. — Я, пожалуй, сейчас пройдусь по бережку, подыщу местечко, а ты, — он обернулся к матери, — накопай червячков.

— Удочкой-то на здешнем береге мало что достанешь, — сказал Савельевич. — Сетками надежнее...

— Достану — не достану, дело не в рыбе.

— Ну, ежели так, поди, поудь...

Савельевичу казалось, что дело именно в рыбе. Зачем брать ее у Маркеловых, если есть свои сети? Но он ничего не сказал; сын приехал отдыхать, так пускай делает, что хочет.

Видел ли Митрий, что Василий Кирикович спустился на берег, а Акулина с лопатой в руках отправилась на задворки, или так совпало, но он появился на пороге дома Тимошкиных в тот момент, когда Кирик одиноко сидел в переднем углу.

— Молодяжки — за морошкой, а нам догуливать надо! — весело сказал Митрий и выложил из кармана на стол четвертинку.

— Какое догуливать? Ничего неохота...

— Хозяйка-то у тебя куда ушла?

— Червяков копать. Василью.

— Ну! А сам-то чего, не умеет?

— Сам место пошел глядеть. Поудить хочет.

— На нашем-то береге? Да тут отродясь никто удочкой не лавливал. Берег-то мелкой!

— Говорил я... Да ежели охота, дак пускай... Тоскливо у меня, Софронович, на душе. Ой как тоскливо!

— Понимаю, Савельич, понимаю! — Митрий сам взял из шкапа стаканы да початый рыбник, сел. — Давай-ко лучше поправим головы. Болит голова-то?

— Голова — даром. Душа болит... Не понимаю я его, Софронович. Вроде бы мужик, а голова с руками не в ладах. Говорит одно, а делает другое. Чего неможно — сулит, а вот сетки бы дозарезу поставить надо — говорит, интересу нету... А нам уж стыдно вашу-то рыбу есть!