Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 41)

— Хватит. Вон и Петька идет. — Катя положила мешочек на кочку и отошла.

Герман закурил. Сердце гулко билось. Она не обиделась, она та же, такая же, какой была раньше, значит, все будет хорошо!..

Чтобы как-нибудь случайно не оборвать эту нить, которая вновь незримо протянулась между ними, Герман решил не привлекать на себя внимание Кольки и Люськи, не приближаться к Кате, не надоедать ей. Довольно и того, что он имеет возможность со стороны любоваться ею, зная, что в душе ее нет на него обиды и, может быть, она тоже думает о нем.

Морошку Катя брала с тихой радостью, брала красиво, проворно и ловко. Быстро мелькали ее загорелые, обнаженные до плеч легкие руки, белело платье с треугольничком сиреневой косынки на плечах, толстая каштановая коса, свисающая до земли, тихо колыхалась.

Эта коса, путаясь под руками, очень мешала, но лишь сама Катя знала, почему не уложила ее кольцами на голове и не спрятала под косынку. Она чувствовала на себе взгляды Германа, и ей было приятно, что размолвка, собственно даже и не размолвка, а неожиданное отдаление — уже в прошлом.

«Ты и сама не знаешь, какая ты хорошая!..» — звучал в ушах его голос, звучал так нежно и взволнованно, что само сердце прислушивалось к нему.

На болоте Герману так больше и не удалось поговорить с Катей. Сначала он сам медлил, не проявлял решительности, а потом то ли случайно, то ли по тайному умыслу Колька и Люська, собирая ягоды, все время увивались вокруг старшей сестры. Лишь на обратном пути, уже перед деревней, когда Колька и Люська побежали на пастбище — понесли отцу берестяную коробочку морошки, а Петр, оставив на тропе тяжелый кошель с ягодами, пошел смотреть какой-то малинник, Катя и Герман на несколько минут вдруг оказались вдвоем.

— Ты вечером свободна? — спросил он, взяв ее за руку.

— У меня стирка. Дела хватит допоздна.

— А если отложить на завтра?

— Завтра я поеду в Саргу.

— В Саргу? Зачем? Если надо, могут съездить Михаил или Петр.

— Мишка же в Сарь-ярь уехал. И у Петьки свои дела.

— Ну уж не знаю!.. Я думал, что сенокос кончился, так у тебя будет свободное время, а получается наоборот...

На лице Германа было такое огорчение, что Катя почувствовала: она не может больше мучить этого парня, да и самой ей разве не хочется побродить с ним вечерком хотя бы часок?

— Знаешь что, — сказала она, подумав, — если я не поздно освобожусь... В общем, я постараюсь освободиться пораньше... Ты приходи к нашим березам. Ладно? Я увижу тебя и выйду.

— Честно? — он смотрел ей в глаза.

— Конечно! — улыбнулась Катя. — Зачем же я буду обманывать?..

Из лесу на тропинку вышел Петр.

— Через недельку вызреет, — сказал он. — Но не особо много. Я ожидал больше.

— Лето сухое стояло, потому, — отозвалась Катя.

Стычка с Митрием Маркеловым настолько испортила настроение Василию Кириковичу, что о рыбалке не хотелось и думать. Но он все-таки взял удочку и пошел на озеро из принципа: пусть старик Маркелов убедится, что его слова — ничего не значащий звук. Он убрел по берегу подальше и там, возле крохотного, почти пересохшего ручья расположился под ивовым кустом.

Когда-то он умел забрасывать удочку энергичным коротким взмахом, по-рыбацки — с руки. Попробовал — не получилось, поплавок плюхнулся в воду у самых ног. Попытался еще раз — то же самое. Тогда он взял удилище обеими руками и, сильно размахнувшись, хотел закинуть насадку через голову. Но крючок зацепился за куст, и тонкая леса лопнула. Василий Кирикович в сердцах швырнул удилище в траву.

Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ему, что он не сможет справиться с таким простым делом, Василий Кирикович почувствовал бы себя оскорбленным до глубины души. Впечатления детства, когда он без труда ловко закидывал удочку в оконца между листьями кувшинок, были настолько свежи в памяти, что казалось, то было не сорок с лишним лет назад, а вчера.

Василий Кирикович вдруг почувствовал себя уставшим и ослабевшим, будто эти сорок лет разом свалились на его плечи. Он расстелил под кустом пиджак и лег.

— Нет, все это глупо, — произнес он вслух. — Совсем не нужно было сюда приезжать... Ничего хорошего из этой поездки не получилось. Одни неприятности...

И ему нестерпимо захотелось домой, в уют городской квартиры.

...Не дождавшись сына к обеду, бабка Акулина и Савельевич совсем расстроились.

— Ты бы сходила на берег да позвала его. Ведь без корки хлеба ушел, — сказал старик, пряча от жены виноватый взгляд.

— Пока обида не сойдет, и звать нечего. Туда буде чего отнести?..

— И правда, отнеси! — обрадовался Савельевич находчивости жены. — Хоть молока бутылку да кусок рыбника.

Акулина достала из сундука ветхий, но чистый ситцевый платок, сложила в него три вареных яйца, половинку горячего рыбника да бутылку пареного молока, завязала все это в узелок и, не мешкая, вышла из избы. Но в сенях столкнулась с Германом.

— Слава те господи, хоть ты пришел! — воскликнула она и увидела в руках внука прозрачный мешючек, наполненный ягодами. — А морошки-то, морошки-то сколь припер! Да где ты ее эстолько набрал-то? Вот ведь батьки-то нету... Свеженькой бы морошки в охотку поел.

— Куда же он подевался?

— Удит где-то. С утра еще ушел. Вот поись ему собралася нести...

— Была нужда — ходить за ним! Как за маленьким... — и Герман прошел в избу.

Глаза бабки вдруг вспыхнули надеждой. Она юркнула в дверь следом за внуком, схватила его за рукав.

— Слышь-ко, Германушко! Батько-то утрось шибко расстроился — дедко Митрий его расстроил — и ладит он завтрия уезжать...

— Без меня он никуда не уедет. А я, может, еще целый месяц буду здесь жить.

— Ой, как хорошо-то! — обрадовалась старуха. — Спасибо тебе, внучек! А то мы с дедком совсем загоревали. Ты батьке-то скажи, что Митрий больше не будет ему мешать... Дак я пойду. А ты ешь, все тут, на столе... Погоди-ко! Можно, я Василью стакашек морошки положу?

— Бери хоть два. Только не надо ему ничего носить. Просто смешно!..

— Да мне ведь чего? Мне не тяжело, схожу...

Сон Василия Кириковича был настолько глубок, что его не потревожило торопливое шарканье резиновых сапог в высокой траве.

Акулина, меньше всего ожидавшая встретить сына в таком не подходящем для уженья месте — берег здесь был особенно низок, — едва не вскрикнула, когда увидела Василия Кириковича лежащим.

— Господи, что же это такое? — беззвучно прошептала она и впилась глазами в румяное лицо сына.

Ровное, с легким сопеньем дыхание, срывавшееся с полураскрытых твердых губ, мгновенно успокоило старуху, и она с умилением, на которое способны только матери, склонилась над сыном, чтобы хорошенько рассмотреть его лицо в такой близости.

Ничто не ускользнуло от ее взгляда — ни единичные седые волосинки на висках, ни чуть приметные морщинки под глазами, ни даже крохотный шрамик над правой бровью — метка озорного детства.

Но чем дальше смотрела Акулина на это лицо, тем меньше находила в нем того, что свято хранила в сердце и в памяти.

Глубокая лысина сделала лоб Василия Кириковича неузнаваемо высоким и покатым; то ли от полноты лица или еще от чего, но брови как бы раздвинулись и приподнялись внешними концами; прямей и тоньше стал нос. И уж совсем чужими выглядели губы. Раньше они были вздутыми и аккуратными — бантиком, как у девушки, теперь же стали прямыми и тонкими с опущенными книзу углами, отчего рот казался большим и немного брезгливым.

Эти перемены и еще что-то неуловимое, что именно, Акулина не могла понять, придавали лицу Василия Кириковича пугающе чужое выражение. Она невольно подумала: вот сейчас сын проснется и будет раздражен тем, что она своим приходом помешала его отдыху. И мать осторожно ступила шаг назад, положила узелок в траву возле сына и тихо-тихо удалилась, унося в сердце смутную тревогу.

Герман знал, что отец, как только возвратится с рыбалки, будет его искать, чтобы сообщить свое решение об отъезде. Но уехать теперь? Это немыслимо! И, чтобы оттянуть неприятный разговор, Герман ушел к озеру и расположился загорать в ложбинке, где его невозможно было увидеть ни от дома, ни с берега напротив деревни. Но Василий Кирикович и здесь отыскал его.

— Вот ты где устроился! — воскликнул он подчеркнуто веселым голосом. — Недурно, очень недурно. Только не перегрейся.

Герман привстал на локте и, не скрывая разочарования, сказал:

— А я-то надеялся отдохнуть!.. Думал, ты до вечера проловишь рыбешку.

Василий Кирикович опустился на траву, обхватил руками колени, но сидеть так после обеда было тяжело, и он прилег возле сына, подперев рукой голову.

— Я пришел поговорить с тобой...

— Так спешно? Мог бы обождать и до вечера.

— Я прошу тебя быть серьезным.

— А мне что-то спать хочется, — Герман лег и закрыл глаза. — Убродился за морошкой. Ты думаешь, легко ходить по болоту?

— Знаю, нелегко. И, пожалуйста, лежи. Только выслушай меня внимательно. Видишь ли, в чем дело... Как ни горько, но я действительно во многом ошибся, когда собирался сюда ехать. Все получилось не так, как бы хотелось, как думалось там, дома. — Василий Кирикович смотрел на сына и чувствовал, что слова не доходят до него, будто ложатся сверху на это уже тронутое загаром лицо с темным пушком над верхней губой. А ему было очень важно, чтобы сын серьезно отнесся к разговору, чтобы понял его, почувствовал его состояние. Он продолжал: — Я понимаю, что тебе здесь нравится. И это хорошо. Но, беда в том, что сам я день ото дня чувствую себя все хуже. На душе неспокойно, нервы стали пошаливать, да и сердце...