Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 29)

— Дождь будет, — подтвердил Савельевич.

— И бог с ним. Дождя тоже надо.

Трава, скошенная накануне в первой половине дня, сверху подсохла, а снизу была зелена и свежа.

— Придется переворачивать, а то не высохнет, — сказал Иван и посмотрел на небо. Оно было синё, лишь редкие облака проплывали на восток.

Все пятеро встали друг за дружкой по краю пожни. Замелькали отполированные ладонями грабловища, зашелестела переворачиваемая трава.

Впереди шла Нюра в выгоревшей юбке из чертовой кожи и штапельной, с поблекшими цветами кофте. Ловкими движениями граблей она поддевала срезанную конной косилкой траву и переворачивала подсохшей стороной книзу. На душе у нее было спокойно, как у всякой матери, когда семья в сборе и когда работа в радость. Потом, уже осенью, этот покой надолго покинет ее: Мишка куда-то поступит на работу — ближе бы к дому, не хуже, — Петька уедет в далекий Петрозаводск, Люська и Колька уйдут в Саргу, в интернат. Тревожней всего за Катьку — собирается устроиться в Чудринском леспромхозе. Как-то она будет там жить?.. Но пока дети дома, пока на ее глазах и здоровы, Нюра наслаждается этим тихим материнским счастьем. И как часто бывает в минуты душевного покоя, сейчас она ни о чем не думает — просто живет, дышит утренней свежестью, запахом увядшей травы, слушает, как шумит лес под напористым ветром, смотрит на подсохшие луговые цветы. А руки делают свое дело.

За Нюрой идет Иван. Ворот синей рубахи расстегнут, лоснится могучая грудь. Ивану непривычна эта немужская работа, грабли выглядят в его больших руках игрушкой, и на лице Ивана, во всей его крупной фигуре — вынужденное смирение. Петр видит, как неловко, коротенькими шажками переступают ноги отца, и ему становится смешно.

— Ты бы заказал дедушке головку-то к граблям в сажень, так, глядишь, ловчее дело пошло бы! — говорит он.

Иван молчит, однако прибавляет шагу, чтобы не отстать от жены; грабли мелькают быстрее, но дело не ускоряется: зубья то царапают землю, то поддевают траву слишком высоко и потому нечисто. Иван делает шаг в сторону, пропускает вперед Петра. Но за Петром плотно идут Катя и Мишка. Лицо Михаила насуплено, взгляд рассеян. Работает споро, размашисто, но чует отец: не видит сын ни травы, ни граблей, и в мыслях он не на пожне, а бог весть где.

— Чего, Мишка, может, перекурим?

— А?.. Перекурить?.. Можно, — Михаил ткнул грабловище в землю и полез в карман за сигаретами.

— Что-то ты больно снурый сей год приехал, — сказал отец, понизив голос и пытливо вглядываясь в лицо сына. — Все ли у тебя ладно? Уволился-то по-хорошему, без провинки?

— Конечно. Было бы что — сказал.

— А думаешь о чем?

— Не ко времени, тато, разговор этот...

— Может, и не ко времени, но как погляжу на тебя — работа с рук валится. Облегчи душу, скажи свою думку!..

Михаил долго прикуривал, потом спрятал остаток сгоревшей спички под донышко коробка, затянулся глубоко, выпустил струю сизого дыма.

— Ладно. Хотел как-нибудь потом с тобой поговорить, но раз уж ты хочешь сейчас... В общем, тато, я в Хийм-ярь был. Перед тем, как сюда приехать.

— Вон как!.. — лицо Ивана посветлело. — Ну-ка, пойдем, сядем.

Они отошли в сторонку, сели на поваленное дерево. Иван вытащил из кармана кисет с табаком, стал свертывать цигарку.

— От всех наших большой тебе поклон.

— Спасибо!.. — отец удовлетворенно кивнул головой.

— Была у меня мыслишка работу там подыскать, но... передумал...

— Ну? — Иван пристально вгляделся в лицо сына.

— Понимаешь, какая штука, — Михаил наморщил лоб, подыскивая нужные слова. — Отстал я... Ровесники мои давно при деле, старожилами там стали, многие семьями обзавелись...

— Так ведь и ты не век станешь холостовать!

— Тоже верно, а что-то неловко. Если бы сразу после армии... Не успел там оглядеться, а меня уж упрекнули — в городе приткнулся!

Иван нахмурился.

— Кто же это тебя?.. Наше семейство в совхозе не последнее.

— Прохоров. Афанасий.

— Афонька?.. — Иван живо вспомнил этого веселого крепкого мужика, которого когда-то сам рекомендовал в ходоки как человека делового и хозяйственного. — Ежели он такое сказал, значит, ты сам в том виноват был. Афонька зря не скажет. Он семью нашу уважает.

— Может, и я виноват. Сгоряча ему лишнего наговорил. Ну, это ладно... Еще вот что. Он мне сказал, что переселение здесь ты первый затеял. Это правда?

— Правда.

— А почему сам не уехал?

Иван попыхтел цигаркой, поднял на сына задумчивые глаза.

— Я знал, что ты спросишь об этом... Ты мал еще был и, конечно, не помнишь, а мы к переезду готовились, уже на чемоданах сидели... Я ведь думал, когда переселенье предлагал, что народ весь уедет, до последнего человека. А вышло не так. В одной деревне старики отказались уехать, в другой, в третьей... Силком ведь их не потащишь! А как им жить?

— Об этом колхоз должен был позаботиться.

— Правильно, — кивнул Иван. — И правление колхоза, и сельсовет, и партбюро — все голову ломали, как со стариками быть. Сначала уговаривали переехать. Кой-кого уговорили. А шестнадцать человек ни на какие уговоры не поддались. И все в разных деревнях. Пособия им выделили — пожизненно, кто согласился, тех на очередь в дом престарелых поставили, некоторым алименты с детей выхлопотали, лошадей предлагали — мало ли, в лавку съездить, в больницу. А что еще можно было сделать?

— И тогда ты решил остаться? Надеялся один всех стариков обогреть? Так, что ли?

— Не торопись, Мишка, — нахмурился Иван. — Не так!.. В Хийм-ярь я ездил. Был на ихнем партийном собрании, когда обсуждали, как землю здешнюю использовать. Решили молодняк на откорм сюда пригонять. Значит, пастухи понадобятся. Вот я и попросился, чтобы нас на месте оставили. Пастухами. Сначала не соглашались — бригадиром меня метили, а когда сказал, что, кроме откорма, по десять тонн сена своей семьей для колхоза ставить буду, — согласились... И старикам, конечно, поддержка. Кому дровишек заготовишь, кому огород вспашешь, рыбешки подкинешь... Да ведь дело, Мишка, не только в этом. Когда людей нету, каждой живой душе рад! Встретишься, поговоришь — и самому жить легче. Так вот и живем, друг за дружку держимся.

— Понимаю, тато. А дальше-то как? Ведь и стариков уже немного остается.

Иван вздохнул.

— А считай, почти никого. Кирика да Акулину Васька всяко уж теперь к себе заберет, Окся да Фекла из Каскь-немь согласье дали в дом престарелых уехать. Осенью уедут. Один Тимой в Чуру-немь останется. Ну, и еще Кагачевы в Сарь-ярь, дак о тех меньше заботы. Сами еще крепкие, и дочки, только весточку дай, за ними приедут... — Иван умолк.

— В Хийм-ярь-то не собираешься переехать? Я слышал, там и жилье для нас готово?

— Не знаю, Мишка. Жилье есть. Дом новый поставлен, на хорошем месте — сам смотрел. Только внутри еще не отделан. Переехать можно в любое время, да надо ли с этим спешить? Хийм-ярь никуда не уйдет. А мы здесь, что ни говори, уже приобыкли. Вы поднялись, Колька и Люська тоже помощники, да и работать много легче стало. Луговины, которые на сено косим, в порядке, малость подрасчищены, загоны для телят так скроены, что хоть мокрое лето, хоть сухое — привесы можно держать высокие. Чего же не работать? А вот ты насчет Хийм-ярь подумай. На нас с маткой не гляди.

— Подумаю, тато!

— Ну и добро!.. — Иван загасил окурок цигарки, вдавил его в землю каблуком сапога.

Оба, и отец и сын, разом встали и взялись за грабли, чтобы продолжить прерванную работу.

...К полудню небо заволокло тучами. Ветер закрутил, стал жестче. Огонь костра трепетал, желтыми лоскутьями срываясь с поленьев. В подвешенную кастрюлю, в которой кипела уха, залетал пепел. Нюра огорченно морщилась и терпеливо снимала его ложкой. На хвое, с наветренной стороны костра, было разостлано беленое домотканое полотенце, и Катя складывала на него большие ломти ноздреватого круглого хлеба, который резала по-крестьянски, упирая каравай о живот.

На пожне глухо раздавались удары топора: там Иван с сыновьями готовил стоговища.

— Кажется, зря старались, — сказала Нюра, взглянув на небо.

— Может, мне начать в копны складывать? Которое посуше?.. — отозвалась Катя.

— Погодим маленько. Мужики-то придут, так тогда буде...

Первые капли дождя упали, едва Маркеловы взялись за ложки. Катя и Петр вскочили.

— Ешьте! — остановил их отец. — Не успеть!..

Ослепительно голубоватым светом сверкнула молния. Небо будто раскололось надвое. Хлынул дождь.

«Поди, не догадались Люська да Колька перегнать стадо в лесок, — вздохнула Нюра. — И сами мокнут...»

Ее не очень-то огорчило, что сено не успели досушить: и так на погоду грешно обижаться — лето было для сенокоса добрым.

О том же думал Иван. Пусть полощет! Земля давно просит воды. Даже и не удастся досушить это сено, урон невелик, без того уж поставлено тонн пятнадцать, не меньше. Зато трава в загонах поднимется, посвежеет. И еще он думал, что за пастьбу пора браться самому: последний месяц — главный, лучшие загонные пастбища за время сенокоса стравлены и, чтобы удержать привесы на диком разнотравье, пасти надо с умом, а ребята пускай отдохнут, за грибами да ягодами бегают да рыбу в охотку ловят...

Ильин день праздновали в Ким-ярь испокон веков. Предки Маркеловых и Тимошкиных еще участвовали в обряде умилостивления лесных духов — закалывали в жертву им годовалых бычков. На берегу разводился большой костер, и в огромном котле варилась говядина, которой должен был угоститься всякий, кто приходил на праздник.