Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 28)
...Все медленнее и медленнее плыл Петр среди белых шипящих волн. Берег уже скрылся в вечернем полумраке, и волны были единственным ориентиром. Если даже ветер изменит направление, они еще долго будут катиться в ту сторону, куда унесли Германа. Плыть по волнам, только по волнам и смотреть до рези в глазах — перед собой, вправо, влево, — не покажется ли лодка. Что бы ни случилось, но где лодка, там и Герман.
За последние полчаса Петр оглянулся назад всего один раз, будто хотел убедиться, там ли, на месте ли Лахта. Она издали светила ему двумя желтыми огоньками. Эти огоньки придавали сил, но и вносили в сердце еще большее смятение: Петр хорошо представлял, как тревожно в эти минуты у тех огней.
Он казнил себя за то, что велел Герману плыть сзади. А надо было плыть сбоку, только сбоку, рядом! Как он не сообразил этого сразу?! И нельзя было настолько увлекаться, плыть, не поднимая головы, не контролируя лодку. Ведь если бы он вовремя заметил, что с Германом что-то случилось, можно было быстро прийти на помощь. А теперь? Теперь приходилось рассчитывать на счастливый случай.
Инстинкт подсказывал, что без передышки переплыть озеро не хватит сил, и Петр, сам того не замечая, постепенно забирал все ближе и ближе к берегу. Он вздрогнул от неожиданности, когда слева, почти рядом, вдруг вспыхнул в темноте яркий свет. Герман?.. Петр рванулся навстречу огню, и через минуту рука под водой скребнула по песку. Он поднялся, вглядываясь, но свет резал глаза.
— Петька?! — раздался в темноте испуганный возглас Кати.
И сразу опустились руки.
Шатаясь от усталости, Петр побрел к берегу. Сестра бросилась ему навстречу.
— Что случилось? Где лодка?
Он привалился к ней плечом.
— Не знаю... Все должно быть в порядке... Почему я так сильно устал?.. — Петр закрыл глаза и потряс головой.
Теплая ладонь сестры легла на подбородок, приподняла голову; свет фонаря ударил в глаза.
— Герман где?!
— Да, да, пойдем... Туда!.. — Петр слабо махнул рукой в сторону Янь-немь.
Волны нескончаемо катились на песчаную косу. Здесь, на мелководье, будто возмущенные преградой, они пенились еще больше, но, обессиленные, падали с тяжелыми вздохами.
Петр и Катя не сразу увидели лодку. Она показалась как-то неожиданно среди шипящих волн и пены. И жутко было видеть в ней, захлестанной прибоем, скрюченную фигурку неподвижно сидящего человека...
Еще вечером с крыши сарая сорвало ветром две тесины, и теперь Василию Кириковичу казалось, что оттуда, сверху, несет сыростью и холодом. Он то и дело подтыкал стеганое ватное одеяло, которым был накрыт Герман, прислушивался к ровному дыханию сына и пристально вглядывался в его по-нездоровому раскрасневшееся лицо.
Был второй час ночи, но сам Василий Кирикович и не думал ложиться. Желто светила увернутая лампа, поставленная на перевернутую рассохшуюся бочку, рядом, на табуретке, зеленела бутылка «Плиски», стояли два стакана — один пустой, другой с холодным черным кофе; тут же, на газете, лежали очищенные половинки апельсина, медицинский градусник, аспирин и еще какие-то таблетки.
Чуяло сердце Василия Кириковича беду, когда сын вечером спешно собирался на озеро. Так оно и вышло. И теперь он ругал себя за то, что не проявил упорства, позволил Герману отправиться на эту нелепую прогулку по штормовому озеру. Он содрогался при одной мысли, что сын мог погибнуть из-за его попустительства, и каялся, что вообще предпринял эту небезопасную поездку в край детства. А если уж поехал, то не нужно было брать Германа. Зачем взял? Хотел теснее сдружиться с ним? Глупости! Они и так достаточно дружны. Сын есть сын...
Он смотрел на такое родное, спокойное, по-детски добродушное лицо Германа, и мысли о непонятности и отчужденности сына представлялись ему совершенно необоснованными. Какая может быть отчужденность, если сын и всего-то еще мальчишка, наивный и доверчивый! Ну, иногда дерзит, но с кем этого не бывает в молодости? Болезнь роста. Хочет казаться взрослым, самостоятельным, независимым. Все это временное, и все пройдет. Только бы здоровье не подорвал из-за своей доверчивости.
Василий Кирикович бережно положил ладонь на горячий и потный лоб Германа.
«А вдруг получится воспаление легких? Что тогда делать? — в трепетном страхе думал он. — Попросить Маркелова съездить за врачом? Но как будет добираться сюда врач? Не пешком же! Хорошо бы вызвать санитарный вертолет и улететь в Чудрино. Там должна быть приличная больница...»
Герман, не просыпаясь, стал выпрастывать руки — жарко! Но Василий Кирикович осторожно придержал одеяло, потом снова натянул его сыну до подбородка и с тревогой посмотрел вверх, где черной пустотой зияла широкая щель.
«Надо было, пожалуй, уложить его в избе, — подумал он с сожалением. — Так ведь сам не захотел...»
В сенях прошаркало, в сарай заглянула Акулина.
— Спит? — тихо спросила она.
— Спит! — и Василий Кирикович махнул рукой. — Закрой дверь — сквозняк!
Бабка хотела сказать, что согрела самовар и заварила крепкого чаю, но поспешно притворила дверь и только потом спросила:
— Может, чаю тебе принести? Горяченького!
— Ничего не надо. Пожалуйста, не беспокойся! — громким шепотом отозвался Василий Кирикович.
Герман проснулся на рассвете от нестерпимой жажды. Чадила лампа — кончался керосин, возле постели, сидя на согнутом пополам матраце, спал отец. Он был в костюме, одетом поверх пижамы, и в домашних тапках. Герман протянул было к нему руку — разбудить, узнать, почему он так спит, и вдруг вспомнил: ночь, кипящие белые волны, лодка, заполненная водой, и жуткое ожидание, когда она станет тонуть... Потом откуда-то появились Катя и Петр; они подошли к лодке прямо по воде, будто она держала их, говорили что-то хорошее, а сами стали вытаскивать его из лодки в озеро, и он понял — они хотят его утопить, и еще крепче вцепился в борта. Тогда Петр так сжал его своими железными руками, что не возможно стало дышать, оторвал от лодки и куда-то понес. И опять он шел по воде, как по суше, а Катя брела рядом, и на ее ногах были белые туфли...
Какой страшный сон!.. Герман привстал в постели, увидел на табуретке бутылку с коньяком, стаканы, половинки апельсина, градусник и таблетки, несколько мгновений непонимающе смотрел на все это и понял: то был не сон! Дрожащей рукой взял стакан, наполненный чем-то темным, понюхал — кофе, жадно выпил и упал на подушку.
Он вспомнил, как хотел плыть за Петром, но лодка не слушалась, ее захлестывало волнами, и он вычерпывал воду сапогом. А потом за борт упало весло, и лодку потащило вдоль озера, в темноту еще быстрее.
Все это вспомнилось настолько отчетливо, что Герман, кажется, вновь ощущал, как раскачивается лодка, как в ногах плещется вода и в ней плавает скользкая мертвая рыба. Он хорошо помнил, что лодка начала тонуть: вода хлынула через борт и полностью залила ее, и он уже сидел в воде, но его спасли Катя и Петр. Откуда они взялись и как шли по озеру, почему их держала вода, — этого Герман объяснить не мог. И уж совсем не помнил, как пришел домой, когда лег спать...
Болела голова, хотелось курить. Герман пошарил рукой возле постели, где обычно оставлял брюки, но брюк почему-то не было. Тогда он встал и как был, босой, без майки, в одних трусах, направился в избу. В дверях обернулся. Отец спал, свесив голову на грудь и уронив на колени белые руки.
Дед и бабка сидели на лавке рядышком, видно, о чем-то говорили, но, когда Герман вошел, умолкли.
— Вы что, никогда не спите?
— Какое тут спанье! — вздохнул дед. — Эстолько расстройства...
— Что за расстройство? — Герман полез за сигаретами в чемодан.
— Да ведь как же! У батьки рука болела, теперь ты захворал...
— Ничего я не захворал! — Герман распечатал пачку «Столичных». — Закури-ка лучше сигарету!
— Непривыкший я. Сроду их не куривал, — однако протянул сухую руку и неверными пальцами долго выуживал сигарету. Герман дал ему прикурить, сел напротив, к столу.
— Дак у тебя чего хоть болит-то? — спросила бабка.
— Ничто не болит. Голова немножко кружится.
— Ну и слава богу!.. А мы так спугались, когда Петька да Катька тебя привели... Лица на тебе не было — весь белый, мокрый, и на ногах не стоишь...
— Да, конечно, нехорошо получилось, — вздохнул Герман.
— Ты расскажи, как вышло-то? — попросил дед. — Почто на Янь-мень-то унесло?
— Я весло в воду уронил.
— А-а!.. — закивал старик. — Тогда конечно. И двумя-то веслами в эдакую ветрину не враз выгребешься. А я у Петьки спросил, чего получилося, а он еле языком ворочает, так путем ничего и не сказал.
— Испугался я, когда весло упало.
— Э, парень! Тут кто хошь спугается... — Дед увидел, что сигарета выгорела до мундштука, сказал: — А папиросинки у тебя вправду хорошие, легкие и духовитые!..
— Вот и кури на здоровье! Все лучше, чем махорка, — и подал деду пачку. — А я пошел досыпать.
...В это утро Нюра Маркелова сама прибежала к Тимошкиным. Передавая Акулине двухлитровую банку молока, она с беспокойством спросила:
— Ну, чего с парнем-то? Как он?
— Недавно выставал, — заулыбалась бабка. — С дедком покурили, поговорили... С виду веселой, а голова, сказывал, болит. Поспит, так и головушка пройдет.
— Вот и хорошо!.. А мы сегодня раньше срядились. Росы нету, так не удастся ли высушить, что вчера косили. Правда, батько дождь к обеду сулит...