Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 25)

— Да ты не расстраивайся, — успокаивал его Герман. — Не провалился же он сквозь землю!

Они заглядывали за каждый куст, забирались в такую чащу, в которой, кажется, не только теленок, но и собака не смогла бы продраться. Однако именно в таком месте они и обнаружили Буржуя.

Пестрый — по белому полю желтые пятна — бычок лежал на крохотной лужайке в окружении сплошных зарослей ивняка. Он и ухом не повел, когда Колька и Герман, ломая кустарник, пробирались к нему.

— Я ведь говорил, что он хитрющий! Вишь, даже голову не поворотит. Ну-ко, вставай, хватит прятаться!

Бычок нехотя поднялся и с ходу сунулся в кусты.

— А ты чего больше не приходишь к нам? — спросил Колька.

— Куда — к вам?

— Домой. Ну, и туда, за Рандужку, — Колька махнул рукой на прибрежную, похожую на аул, деревушку, возле которой Герман встретился с дедом Митрием, когда первый раз пришел на пастбище.

— Так вы же все — занятые люди! Боюсь помешать. У вас и свет каждый вечер до полуночи горит. Значит, делом занимаетесь.

— Это Петька да Катька сидят.

— Что же они делают?

— Петька летопись читает. Толстущая такая книга! И про Ким-ярь там есть, только как-то не по-нашему написано. Другое дак и разобрать не может.

— Ну, Петька читает, а Катя?

— Катька-то?.. Дак она шьет.

— Что шьет?

— А все. Исподнее твоему дедушке сошила да две рубахи. Теперь бабушке сарафан шьет. А штаны мамка шить будет. Катька еще не умеет штанов.

Что угодно предполагал Герман, но только не это!

— Обожди! — остановился он, ошарашенный такой новостью. — Ее кто просил шить?

— Дак бабушка и просила. Люська за материей в Саргу ездила, — мно-ого всякой материи привезла! А теперь Катька шьет. Только бабушка не велела ничего сказывать твоему батьке, а то, говорит, осердится... Ты тоже не сказывай, ладно? — на Германа смотрели ясные правдивые глаза мальчишки.

— Не скажу, — пообещал Герман.

— Дак чего стоишь-то? Туда-то пойдем! — Колька кивнул в сторону пастбища. — Теперь Буржуй нашелся, дак можно и поудить. Потом окуньев печь будем...

— Нет, я, пожалуй, вернусь.

— Как хочешь, — с огорчением сказал Колька. — Или потом приходи, — и побежал за своим Буржуем.

Герман закурил. В голове была невообразимая путаница.

Каждый вечер он с нетерпением ждал, когда на улицу выйдет Катя, а она, оказывается, шьет для его деда и бабки одежду! Так кто же виноват в том, что она работает до полуночи, а то и дольше, и утром, не выспавшись, идет на сенокос? Сама, что ли? Или бабка? Какая чепуха! В том, что у стариков нет одежды, есть и его вина. Когда собирались в деревню и отец решил взять в подарок для деда шляпу, шарф и перчатки, а для бабки — мохеровый платок, он согласился, даже не то что согласился, а вообще не придал этому значения. А на что старику шляпа? На что перчатки?..

С запоздалым раскаянием думал Герман о том, что нужно было привезти деду хороших рубах, и костюм надо было ему купить, а бабке — платьев, разных, красивых, пусть бы теперь носила. А то одарили платком. Глупо!.. И самое досадное, что уже невозможно ничего исправить.

Но на этом мысли Германа не остановились. Он вдруг понял, что все, о чем думал и что хотел сказать Кате, разом рухнуло, потеряло опору. Хуже того, теперь он уже не сможет вот так, запросто, на глазах у всех подойти к Кате и попросить ее задержаться «на минутку» — стыдно! Ведь и Иван, и Нюра, и Петр всё знают. Они посылали Люську за материей, от них бабка носит продукты, они видят, что Катя шьет старикам одежду.

На какое-то мгновение Герману показалось, что круг замкнулся. Все пути встретиться с Катей отрезаны, и он сам невольно способствовал этому. Значит, опять ждать? Но сколько можно ждать! Сколько можно мучить себя этим ожиданием! Он вспомнил: через три дня праздник. И сенокос Маркеловы кончают. Что ж, раз все так обернулось, эти три дня он переживет. И вообще надо у самой Кати все узнать, расспросить...

И вдруг Германа осенило. Не надо ждать, не надо встречать Катю у Саргинской дороги — все можно сделать проще, легче, лучше: надо передать Кате записку. Конечно! Написать и отдать Кольке. Парнишка толковый, похоже, не из болтливых, он сделает!..

Спустя час с небольшим Герман уже сидел с Колькой у костра на берегу ручья. Стадо паслось возле устья; там же, стоя по колени в воде, удила рыбу Люська.

— А я так и знал, что ты придешь, — улыбаясь, говорил Колька и укладывал на горячие угли небольших окуньков.

— Почему — знал?

— Дак ведь тебе все равно делать нечего!

— А-а... Понятно. — Записка лежала в нагрудном кармане пиджака, но Герман медлил, присматриваясь к Кольке: можно ли ему довериться, не подведет ли? — Рыбу-то эту Люська поймала? — спросил он.

— Не, сам ловил. Вот тут‚— Колька кивнул на ручей. — Люська только счас начала удить.

— Что она у вас такая дикая? Прошлый раз я хотел с ней поговорить, а она молчит.

— Зато дома больше всех болтает.

— Вот как!.. А Катя? Она тоже любит поговорить?

— Дак она ведь большая.

— Значит, молчит?

— Не молчит, а так... Про работу да про всякое... — Колька сморщил нос и махнул рукой.

— Так и должно быть. Ей же много приходится работать.

— Зато она сама чего хочет, то и делает.

— Ну уж это ты загибаешь!

— А чего, правда! — Колька поднял на Германа наивные круглые глаза. — Мы с Люськой сколь просили у папки ночью телят пасти, дак он нам не дал, а Катька только сказала — и всё. Целую неделю пасла. Она и в Саргу ездит, когда захочет, и на косилке папка дает ей работать.

— Интересно!.. Разве ночью пасти — это хорошо?

— Еще бы!.. — Колька мечтательно вздохнул.

— Значит, ей неплохо живется?

— Она большая!..

Ему показалось, что Колька говорит о старшей сестре с оттенком то ли обиды, то ли зависти, и Герман спросил:

— Хоть и большая, но, я думаю, тебя не обижает?

— Катька-то? Дак ведь она — сестра!

— Разве сестра не может обижать?

— Как это?.. — Колька смущенно заулыбался. — Ведь я ей — брат!..

Чем дальше шел разговор, тем труднее Герман и Колька понимали друг друга. Уже были съедены окуньки, кроме трех, которых Колька отложил для Люськи, и в костер не раз приходилось подбрасывать хворост, а записка все еще лежала в кармане, и Герман решительно не знал, как приступить к тому главному, ради чего, собственно, он и пришел сюда. Сбитый с толку наивностью парнишки и его странными рассуждениями, он, наконец, задал прямой вопрос:

— Ты можешь хранить тайну?

Колька неопределенно пожал плечами.

— Ну хорошо. Вот ты сказал мне, что Катя шьет моим дедушке и бабушке одежду и просил меня никому не говорить об этом. И я не скажу. Потому что это — тайна, твоя и моя.

— Дак ведь это бабушка твоя не велела говорить! — захлопал глазами Колька.

— Ну бабушка. Все равно. Она не велела, а ты мне сказал.

— Дак ты сам спросил, чего Катька делает! Тогда нечего было и спрашивать, — Колька надулся, взял в руки прут и стал ковырять им в костре.

— Это верно. А если бы я не спросил, ты бы сказал?

— Я ведь не дурак!.. Чего спрашивал, я то и говорил.

— Понял, — Герман вытащил из кармана вчетверо сложенную бумажку и подал Кольке. — Можешь даже прочитать: от тебя секретов у меня нет.

— Была нужда! Отдам и все.