Анатолий Петухов – Люди суземья (страница 24)

— Теперь-то какой интерес, а ежели тебе рассказать, чего прежде делалось!..

— Так ты расскажи!

— Худо, вишь ли, я говорить-то умею, нескладно, — засмущался старик и полез в карман за кисетом. — Вот Митрий дак тот бы рассказал. Он ловко умеет говорить и помнит много.

По лицу деда, ожившему и посветлевшему, Герман вдруг понял, что старику очень хочется рассказать о чем-то далеком и еще не забытом, которое до сих пор живет в его сердце. И хотя после приятных новостей, что Маркеловы кончают сенокос и что впереди какой-то праздник, причем отмечать его будут у Маркеловых, Герман не особо был расположен слушать старика, который к тому же вряд ли расскажет что-нибудь по-настоящему интересное, но все же настойчиво повторил:

— А ты расскажи, как умеешь!

— Ну, ежели так, ежели хочешь послушать, чего же...

Пока грелся самовар и пока Акулина жарила рыбу, дед вспоминал, какие бывали ярмарки в Лахте в ильин день, как парни катали девушек на лодках и часто, шутя, опрокидывали лодки на глуби; какие иногда случались между парнями драки — партия на партию — в изгородях не оставалось ни одного целого кола.

По мере того как он рассказывал, в памяти, видимо, всплывали все новые и новые подробности, и старик сбивался, перескакивал с одного на другое, возвращался к уже рассказанному, но все равно слушать его Герману было любопытно.

— А вот еще один случай был. Тоже в ильин день, — с особенным оживлением сказал старик. — Я еще холостовал. Ну, с бабкой-то твоей давно погуливал! Она ведь счас-то старая, а раньше была эдакая невеста!..

— Ой, будет тебе не дело-то говорить! — крикнула от печки бабка, но лицо ее при этом было не просто радостным — оно светилось счастьем и восторженным изумлением, наверно, она тоже вспомнила, какой была в молодости.

— А чего? — обиделся дед. — Я правду говорю. Самопервая невеста в Лахте была, не хуже маркеловской Катьки.

Герман улыбнулся и невольно взглянул на бабку, но представить ее такой, как Катя, у него не хватило воображения.

— И сватов к ей уже много ходило, — продолжал дед, — и батько ее, поди, отдал бы: хорошие женихи сватались! Да как отдашь, ежели она, Акулинушка-то, согласья не давала? А согласья потому не давала, что мы с ей за овинами, вон там, у Саргинской-то дороги, — старик махнул сухой рукой на окно, возле которого сидел Герман, — не одно уж летушко потихоньку целовалися!.. — и дед заулыбался, прищурив глаза и поглаживая бороду.

— Ой, дедко!.. Ты ведь про ильин день начал! — опять воскликнула бабка. Но и она тоже улыбалась, и Герман верил, что все это, конечно, так и было, и оттого, что сам непрестанно думал о Кате, его вдруг охватило странное волнение. Дед и бабка представились ему такими понятными, что он, кажется, уже видел их — молодыми, красивыми, целующимися за каким-то темным строением на окраине деревни близ Саргинской дороги. И дед был очень похож на него, на Германа, а бабка — длиннокосая, стройная, ясноглазая, и на ней было белое платье...

— Дак я про ильин день и рассказываю! Ты только не сбивай меня, — и опять повернулся к Герману. — Ну вот... Значит, на ильин день в тот год, как и всегда бывало, приплыли сарь-ярские парни. Это пятнадцать верст отсюда водой. Как счас помню, на десяти лодках приплыли. Ну, девки тоже, конечно, ихние были, и мужики, и бабы-молодки, дак те не в счет. Народ гуляет, все вино пьют, песни поют, пляшут... И кто-то слух пустил, будто сарь-ярские парни мою Акулинушку ладят с собой увезти, силой аль по сговору, а увезти.

— О господи! — вздохнула бабка. — Сколь раз тебе говорила: не было сговору!

— Ну, не было, знаю, что не было. А тогда-то не знал и поначалу совсем расстроился.

— Еще бы! — воскликнул Герман, на мгновение представив, что какие-то парни хотят тайком увезти Катю неведомо куда.

— Вот, вот! Расстроился я и растерялся. А сарь-ярских парней много было, поди, десятка три. Ну, наших, лахтинских, конечно, больше, что и говорить: деревня была — сотня с лишним дворов. Да ведь парни-то по партиям, и у каждой партии в эдакий праздник свои заботушки. А в нашей-то партии, с нашего-то конца деревни, всего человек десять, не боле. Думали мы, гадали, да и надумали. Подговорили ребятишек, как Колька маркеловский, чтобы они потихоньку все сарь-ярские лодки дегтем напятнали. Лодок-то на береге, поди, сотня дак чтобы потом не перепутать. Они, робятешка-то, и затяпали заячьей лапой, деготком, носы лодок.

Дед раскурил потухшую цигарку, прокашлялся. Герман, заинтригованный рассказом, ждал.

— Ну вот, — старик затянулся, выпустил из ноздрей две густые струи дыма и продолжал: — Когда совсем тёмно стало — а в илью ночи черные! — мы, наша-то партия, спустились на берег и давай сарь-ярские лодки искать. По запаху. Ходим между лодок и нюхаем...

— Ловко!..

— А как же! Быстренько лодки нашли и на воду спустили. Все десять штук. А одиннадцатую свою.

— Свою-то зачем?

— Слушай!.. Связали мы эти лодки друг с дружкой и за озеро поплыли. Перегнали на Мюрк-немь — есть на той стороне этакой крутой мыс, — затянули на бережок и оставили, а сами на своей лодке обратно. Вернулись в деревню, будто ничего и не было. Я побежал свою Акулинушку искать, а остальные из нашей партии слушок пустили, будто парни из Шать-ярь сарь-ярские лодки в озере утопили.

— Ну вы и давали!.. — покачал головой Герман.

— Правда, внучек, правда! Чего уж было — то было... Сарь-ярские сразу на берег. Видят, вправду, нету лодок. Они в деревню да за колья, да на шать-ярских парней. А те и знать ничего не знают!.. Так мы, дураки, всем людям праздник спортили...

— Ну, а бабушка-то, она-то где была?

Дед опять заулыбался.

— А нигде. Дома сидела. Девки своим табуном хороводились. Прослышали, какой умысел у сарь-ярских парней, и упредили Акулинушку. Она скоренько домой с праздника-то. И заперлася. Не украдешь! Там я ее и нашел. По всей деревне шум да гам, а мы с Акулинушкой в темных сенях целуемся!.. Так вот и гуляли.

Герман, улыбаясь, смотрел то на деда, то на бабку, и оба они казались ему теперь такими понятными и близкими, будто он знал их давным-давно.

— А с лодками что?

— С лодками-то?.. А чего с лодками. До утра никто ничего не узнал. Тогда мы своей партией к сарь-ярским парням пошли. Ставьте, говорим, ведро вина, тогда скажем, где лодки. Те — куда деваться? — поставили. Выпили мы с ними это вино да сами же ихние лодки обратно и пригнали. Так все миром и кончилось. И той же осенью я Акулинушку сосватал... Шеисять годов с той поры прошло. Осенью шеисять будет...

Дед умолк и начал скручивать новую цигарку, а бабка вздохнула грустно и стала подавать завтрак...

С запада упруго и ровно дул свежий ветер. Белели волны, расстилалась, шелковисто поблескивая, прибрежная осока, ныряли над озером легкие длиннокрылые чайки.

Казалось бы, какое отношение мог иметь к Герману рассказ старика о своей молодости? Все когда-то гуляли, все любили, и мало ли что было здесь больше полувека назад! И тем не менее воспоминания деда разволновали Германа, что-то подсказали ему, что-то прояснили. Он убедился, что надо действовать.

Теперь Герман знал, что́ скажет Кате вечером, когда встретит ее у Саргинской дороги. Он не только объяснит, что жить так, запертой в четырех стенах, заваленной всякими делами с утра до ночи, невозможно, но и подскажет выход. Выход простой: ей надо уехать. И он, конечно, тоже уедет с нею. Куда? Это они будут решать вместе. В конце концов они оба взрослые и имеют право действовать самостоятельно, устраивать свою жизнь, как им хочется.

Герман представил, какой переполох вызовет внезапное исчезновение его и Кати. Отец будет психовать и обвинять Маркеловых, а Маркеловы — пусть-ка они поживут без Кати! — всю вину свалят на него, на Германа. И только дед и бабка все поймут, никого не осудят, никого ни в чем не станут винить: сами были молодыми, сами любили...

В кустах за спиной тревожно и громко затрещали дрозды. Их надсадные скрипучие крики отвлекали, мешали думать. Герман обернулся. Из кустов на берег выбирался Колька Маркелов. Мальчишка тяжело дышал, лицо его горело.

— Ты что тут делаешь? — удивился Герман.

— Буржуй потерялся дак... — Колька шмыгнул носом.

Герман тотчас вспомнил пестрого бычка, на которого как-то кричал дед Митрий.

— Как же он мог потеряться?

— Не знаю. Мы с Люськой пришли телят из загороды выпускать, а они уже у ручья. Сами как-то вышли. И Буржуя нету. Поискали, поискали, вот я и пошел сюда... Он всегда в эту сторону любил бегать.

Герман подумал, что мальчишке, должно быть, здорово влетит от отца, если теленок не найдется, и он сказал:

— Что ж, раз такое дело, пойдем искать вместе.

Колька глянул на тонкую белую рубашку Германа, на чистые отглаженные брюки, нахмурился.

— Тебе нельзя. В кустах штаны замараешь и рубаху порвешь.

— Подумаешь, рубаха!.. Пошли.

Вдвоем они направились по зарослям ивняка вдоль берега.

— Он хитрый, Буржуй-то! — говорил Колька. — Звать станешь, дак он, наоборот, дальше уходит, а то совсем спрячется, будто его и нету. За лето уже не раз терялся. Оводно было, дак он залез в Рандужке в избу и сидит там. А мы его целый день искали...

Но чем дольше они лазили по кустам, разыскивая теленка, тем молчаливей и замкнутей становился Колька.